Надо сказать, что в 23-м году, почувствовав уход Маяковского в плакат и в то, что он, по мысли Шкловского, стал писать вдоль темы, она отстранилась от него. Период охлаждения начался с декабря 22-го года, доклада о Берлине в политехе. Уж она-то знала, что Маяковский, выступая в Политехническом, говорит о немецком и французском искусстве с чужих слов. В Германии он вообще не выходил из отеля и дулся в карты, не знал немецкого языка. Она начала делать язвительные замечания с первого ряда, и он сказал ей довольно грубо, чтобы она ему не мешала. Она тогда ушла, и вот тогда между ними состоялся, как она помнит, длинный, трагический, молодой и злой разговор.
Конечно, их расхождение было в огромной степени отказом Маяковского от семейной, и шире — личной утопии. И поэтому единственной утопией, ему доступной, стало растворение в массе, стал апофеоз этой октябрьской поэзии.
Нужно заметить, что Маяковский довольно по-самурайски относился и к Лиле, и к революции. И, единожды сделав выбор, он старался ему не изменять. Но к 37 годам он стал задумываться о семье. Первой попыткой создать нормальную семью была Наташа Брюханенко, второй — Вероника Витольдовна Полонская, была еще попытка с Татьяной Яковлевой, которая трагически закончилась для него. Но Маяковский от Лили все больше отходил к концу.
Вот здесь вопрос: а стал бы он писать без нее? Ведь для него самым высоким комплиментом поэме «Во весь голос» (которую я как раз считаю довольно слабым его произведением, таким самым плакатным и трафаретным), ее хорошее отношение к этой поэме было для него источником оптимизма. «Нравится, нравится!» — воскликнула она в дневнике. Хотя чему там было особенно нравиться? Я думаю, что без ее строгого жесткого взгляда, без ее дрессировки ничего бы не получилось. Мне кажется, Маяковский не потому от нее уходил, что он был ей по-самурайски верен, а потому он ей был по-самурайски верен, что ставил свою творческую производительность в зависимость от ее соседства. Они вместе с Осей создавали ту интеллектуальное, то лирическое напряжение, которое ему было необходимо для жизни. И, может быть, поэтому он так долго с ней оставался.
Что я могу сказать об ее последних годах? Вот тут вопрос, действительно ли у нее был роман с Параджановым. Мне кажется, не было. Ну какой роман? Просто понимаете, ей необходима была влюбленность. Карабчиевский истрактовал это довольно жестоко, но я думаю, что ей необходимо было, чтобы в нее были влюблены, чтобы она была влюблена. Ну конечно, с Параджановым там не то что не могло быть никакого романа, а она просто ему помогала как осужденному художнику. Потому что ей, в отличие от многих наших современников, казалось неправильным, когда художник сидит, даже если этот художник отличается не совсем стандартными пристрастиями, как это было в случае с Параджановым. Хотя ее, я думаю, это волновало в последнюю очередь.
Параджанов вообще-то сел, конечно, не за гомосексуализм, а за то, что он очень резко выделялся из среды и был нежелательным конкурентом и слишком талантливым автором, и его забили по шляпку, и в общем, конечно, для его творчества это оказалось гибельным. Его судьба была сломана, потом ничего равного первым работам он не сделал. Я тут посмотрел недавно «Киевские фрески» — ну, это такой великий замысел, как же ужасно, что он остался недоосуществленным.
Что касается ее знаменитого признания, сказанного якобы в разговоре с Вознесенским, что они с Осипом занимались любовью на кухне, а Володя к ним ломился — я думаю, что она приврала для красного словца. Сама она говорила совершенно четко, что физической близости с Осей больше после 15-го года не было никогда. И понятно, что Маяковский никогда не мог ломиться в эту кухню. Я могу сказать одно: если Маяковский ее любил — значит, она того стоила. И помните, как говорила Ахматова: «Пушкиноведы хотят, чтобы Пушкин женился на Щеголеве». Давайте же и мы признавать за поэтом его правоту.
Мы услышимся через неделю. Пока!
Привет, дорогие друзья!
Сразу хочу вам сказать, что по темам лекции сегодня однозначный лидер не выявлен. Есть много по-прежнему предложений о Драйзере, которого мы давно уже собирались наконец включить в круг нашего рассмотрения. Но видите, в чем проблема? У меня не набирается мыслей о Драйзере на лекцию, то есть я не вижу здесь предмета для сколько-нибудь серьезной дискуссии. Он хороший писатель, такой крепкий социальный реалист, даже, как считается, с некоторым уклоном в натурализм, но, конечно, Золя по сравнению с ним гигант. И честно вам скажу, у меня никогда ни один из текстов Драйзера, кроме, может быть, «Американской трагедии» (и то в силу биографических разных обстоятельств — я просто в детстве ее вовремя прочел), ни один текст Драйзера у меня не вызывал живого интереса. Рассказы его некоторые мне нравились, как ни странно, а романы казались все-таки сильно одинаковыми.
