«В свете вашего появления на канале «Культура» в передаче Швыдкого можно ли ожидать вас в программе Игоря Волгина «Игра в бисер»?»
Нет конечно. И дело не в Игоре Волгине и не в моем к нему неизменно доброжелательном отношении, а дело в том, что мои появления на федеральных каналах являются разовыми сугубо. И я в общем не рассчитываю там много времени находиться. На кабеле — да, ради бога. Здесь тем более тема такая была занятная, она мне показалась симпатичной. Тем более посидеть рядом с Миттой и поговорить с ним — всегда радость.
Многие, кстати, спрашивают, почему я не считаю историю наукой. Ну, давайте отличать все-таки историю от историографии, от хронологии, от фактологии. Фактическая сторона дела, архивное дело — безусловно, это наука, тут не о чем говорить. Что касается истории как таковой… История — это всегда искусство интерпретации. Это необязательно «политика, опрокинутая в прошлое», как выражался действительно советский корифей исторический. Нет. Но в любом случае история пишется либо победителями, либо интерпретаторами. История — это вопрос дискурса, вопрос такой… Неслучайно у греков многие тоже об этом пишут — была муза Истории. Это искусство, это искусство нарратива. О фактах мы можем спорить сколько угодно, но история предполагает концепцию. И вообще у науки должны быть две вещи — объективные законы и прогностическая функция, предсказательная функция. История никому ничего не учит. Законов истории мы не знаем. Все попытки Хлебникова выстроить числовые ряды, по-моему, совершенно ни к чему не ведут. И уж главное… Кстати, и профессионалами это довольно давно уже разоблачено. И прекрасно мы все понимаем, что под хлебниковские теории можно подогнать абсолютно любые события и факты.
Так что у меня есть ощущение, что история как нарратив, история как повествование никакого отношения к науке не имеет, а фактология, фактография, хронология (хотя мы знаем о «Новой хронологии» Фоменко и Носовского), все-таки хронология — это объективная данность. Но сводить историю к набору фактов и свидетельств мы, разумеется, не можем. История — это пространство интерпретации. А что касается прогностики… Хотя я сам все время озабочен этой идеей «русского цикла». Тоже здесь, понимаете, вектор понятен, а конкретика вся оказывается задним числом довольно объяснима, а как-то в прогнозах совершенно непредсказуема.
«Если бы вас в свое время пригласили на ток-шоу «Школа злословия», согласились бы вы участвовать? И как в целом оцениваете проект Толстой и Смирновой?»
Изначально «Школа злословия» — это замечательный проект, но он никакой «Школой злословия» в последние годы не был. Пошел бы я, если бы меня пригласили? Не знаю. Это зависит опять-таки от многих обстоятельств. Но меня бы никогда не пригласили, и это совершенно очевидно. И честно сказать, я бы тоже, наверное, в свои проекты… ну, Авдотью Смирнову, может быть, и позвал бы, а Татьяну Никитичну Толстую — никогда, потому что искусство подавлять оппонента никогда не казалось мне сколько-нибудь увлекательным.
«Поделитесь своими впечатлениями от романа «Грозовой перевал». Как вы оцениваете его место и значение в мировой литературе?»
Света, понимаете, не мне оценивать его значение. Все-таки среди романтических романов XIX века он первенствует, по моим ощущениям. Я могу сказать — почему. Сестры Бронте — они же, понимаете, отличались очень сильно по темпераменту. Энн была из них, я думаю, самой мирной. И она, насколько я понимаю, прожила дольше всех. Самой гармоничной и уравновешенной, наверное, была Шарлотта. Понятное дело, что Шарлотта вообще… ну, она как раз во всех отношениях посередине. И самое интересное, что и по возрасту (она прожила сорок), и по темпераменту (в общем, хотя и сильному, но все-таки все время скованному железной волей) она самая мейнстримная из них. А вот Эмили — это, конечно, ураган и вихрь.
И я помню свое первое впечатление от «Грозового перевала», довольно давнее уже. Я прочел «Грозовой перевал», когда мне было, наверное… Сколько же? О Господи! Мне было лет одиннадцать. И я должен сказать, что «Грозовой перевал» впервые заронил у меня (вот это, кстати, интересно) страшное сомнение в том, что главный герой — положительный, условно говоря, герой или протагонист — должен быть хорошим человеком. Вот это не так. Более того — он может быть достаточно противным, он может до некоторой степени чудовищем. Понимаете? Эмили Бронте, которая прожила 30 лет всего, она умудрилась написать революционную книгу, в которой нет ни одного героя без пятен и в которой главный герой — это носитель именно демонического и в каком-то смысле отвратительного начала.
