Я вам скажу, что из сестер Бронте вырос целиком Диккенс. Мне кажется, что его любовь к романам с тайной, его романтические персонажи, его удивительная каша из сказки, социального реализма, фантастики, детектива, удивительное смешение жанров, удивительный романтизм его реалистической прозы — все оттуда. Поэтому сестры Бронте — в каком-то смысле родоначальницы всех главных направлений английской прозы.
Но как раз «Грозовой перевал», вот эти высоты, эти heights, они для меня были в каком-то смысле величайшим уроком, что ни одного героя нельзя рассматривать как цельную, как сколько-нибудь определимую личность; герой должен бродить, мерцать, ускользать. Потом уже, когда я прочел метьюриновского «Мельмота», где уже есть эта черта, я стал понимать, откуда что растет. Но для меня «Грозовой перевал» был первым откровением, что значительная личность — необязательно привлекательная личность, а очень часто отталкивающая, но тем она значительнее, тем она важнее в жизни окружающих, тем больше она приковывает взоры.
«Привет из Петербурга, — и вам привет, Петербург. Мы увидимся с вами уже в понедельник. — Вы говорили, что могли бы на «Дожде» прочесть цикл «Сто лет» о зарубежной литературе. Вопрос о 29-м годе. Какой из трех главных романов «потерянного поколения», вышедших в этом году, вы бы выбрали: «На Западном фронте», «Прощай, оружие!», «Смерть героя»?»
Безусловно, «На Западном фронте». И скажу вам — почему. Это новая концепция войны, новый взгляд на войну. Это роман не пацифистский, безусловно. Это первый роман, который рассмотрел войну как эсхатологическую, мировоззренческую катастрофу, отменяющую всю предыдущую историю человечества — не жизнь поколения, а историю человечества, потому что после этой войны этика резко сдвинулась. И вообще Ремарку присущ был — при всем его интересе к военной теме — был присущ взгляд на войну как на эсхатологическую катастрофу. И в этом смысле его роман «Искра жизни» (не самый известный роман о Второй мировой войне) мне представляется великим.
Да и кстати говоря, знаете, отношение Ремарка к Германии мне кажется очень важным. «Лиссабонская ночь» — его роман, который я люблю больше всего. Помните, когда он там вернулся к жене через границу? Когда он описывает то, что случилось с Германией после прихода Гитлера, — ясно, что он уже хоронит страну, что он говорит о полном вырождении, о необратимом вырождении национального духа.
Мне кажется, что один Ремарк, хотя он и беллетрист в общем, он понял масштаб германской катастрофы. Томас Манн еще на что-то надеялся, а Ремарк — ни на что. Ну, Томас Манн, он же сам… Понимаете, почему он не так решительно приговорил германский дух, вот этот Zeitgeist, Дух эпохи? Потому что он сам прошел через эти искушения, ну, в «Рассуждениях аполитичного» — в книге гораздо более нацистской по духу, чем многие писания лояльных нацистов в тридцатые. Он там до такого дописался, до чего и Геббельс не всегда додумывался. Так что, я думаю, многие из его заблуждений были ему ностальгически милы как этапы большого писательского пути. К своему писательскому пути он относился с крайним уважением. Он писал автокомментарии, все дела. Вот мне кажется, что Ремарк, который не знал этих заблуждений, который был, ну прямо скажем, гораздо примитивнее Томаса Манна, чего уж там, а понял лучше.
Поэтому я бы выбрал Ремарка. Хотя я очень любил когда-то «Смерть героя». И вообще Олдингтон интересный. Что касается «Прощай, оружие!» — не знаю, здесь какая-то… Ну, грубо говоря, это все-таки роман во многих отношениях юношеский. Настоящий Хемингуэй начинается с «Иметь и не иметь». И дальше идет, по-моему, падение таланта. Мне кажется, что все-таки сильно преувеличено значение «По ком звонит колокол» — романа, полного кокетства и самолюбования. И настоящий Хемингуэй — это «Иметь и не иметь» и «Старик и море», вот две такие ослепительные вспышки. Плюс, конечно, 30 первоклассных рассказов.
«Вы москвич, а я живу далеко. Скажите, что такое парк «Зарядье»? Панама? Распил? Низкопоклонство? Новые ноги к старой заднице? Выглядит он, как брошенная лесосека: балансы вывезли, подлесок остался. Впечатление такое от многих сотен просмотренных фотографий. Может быть, это постный модерн?»
