Один полностью

Террор… Вот это великая догадка Зверева. Террор — он не для… то есть он не потому что, он не по причине, а он ради чего-то. А в данном случае цель террора совершенно однозначна — создать невроз, создать ужас, парализовать, то есть создать систему, выходом из которой может быть только апокалиптическая война. А зачем нужна эта обстановка террора? Конечно, чтобы люди не посмели объективно взглянуть на власть, потому что власть эта проиграла все, что могла проиграть, и обращается с ними совершенно бесчеловечным образом. Поэтому, если вы добиваетесь оправдания одного невиновного, вы тем самым подставляете десяток других — полувиновных или совсем невиновных. Это же, помните, как у Солженицына сказано в «Денисовиче»: «Одной головы не досчитаешься — свою туда добавишь». Так что, прости господи, но это действительно такой закон террора. И в этих обстоятельствах добиваться правды и справедливости нельзя. Система такова, что она не может не жрать. Понимаете?

Это как, кстати, после дебатов с Мединским мне все начали писать: «А вот спросите его, пожалуйста, почему столько-то денег получил Кончаловский, а я не получил ничего? А вот у меня идея, проект, у меня прекрасный патриотический или детский, или спортивный фильм, и я нуждаюсь в деньгах».

Пока вы решаете проблемы передела денег, вы с этой системой ничего не сделаете. И не надо спрашивать Мединского, почему он дал одному и не дал другому. Тут надо спрашивать: почему он вообще дает? Почему существует вот эта система приоритетного разделения? Ведь художник уже действительно не может брать деньги у этого государства, сохраняя независимость. На что, конечно, Минкульт отвечает: «А вы тогда не берите». А зачем тогда Минкульт? В общем, я полагаю, что попытки наводить порядок внутри системы — это попытки обреченные. И говорить об этом надо как можно громче и нагляднее.

«Какие для вас три самых сильных стихотворения о Великой Отечественной из написанных фронтовиками?»

Ну, наверное, все-таки Симонов. Причем я тут не знаю, что выбрать — «Жди меня» или «Убей его!». Они оказались одинаково значимые. А может быть, я даже выбрал бы и «По поручению офицеров полка», вот это:

Я вас обязан известить,

Что не дошло до адресата

Письмо, что в ящик опустить

Не постыдились вы когда-то.

Довольно такое стихотворение декларативное, но неплохое. Нет, из военного Симонова я многое бы назвал. И «Словно смотришь в бинокль перевернутый»… Все-таки я знаете что назову? А я назвал бы «Ты говорила мне «люблю». Вот это я назвал бы:

Ты говорила мне «люблю»,

Но это по ночам, сквозь зубы.

А утром горькое «терплю»

Едва удерживали губы.

Помните?

И вот вокзал, и вот перрон,

Где и обняться-то нет места,

И дачный крашеный вагон,

В котором ехать мне до Бреста.

И ты сказала мне «люблю»

Почти недвижными губами.

Вот я люблю это стихотворение — люблю его за сочетание Эроса и Танатоса, за острое чувство обреченной любви, ну и конечно, за поразительную догадку. Понимаете, ведь лирический роман Симонова, лирический сюжет его книги «С тобой и без тебя» очень простой: когда мальчик уходит на войну, девочка его не любит, а когда возвращается с войны — любит, только она ему уже не нужна. Об этом же очень хорошо Луконин сказал еще применительно к Финской войне:

У нас у всех были платки поименные,

Но могли ли мы знать двадцатью зимами,

Что когда на войну уходят безнадежно влюбленными,

Назад приходят любимыми.

Только здесь не добавлено, что уже тогда это не нужно. Вообще у Луконина мало хороших стихов, но вот это очень хорошее.

Вот Симонова я назвал бы одно стихотворение. Потом — что-нибудь из Иона Дегена. Ну, скорее, наверное, «Падеспань», нежели «Валенки». Ну, вы знаете эти стихи, все они напечатаны сейчас. Третье?

Не будет ничего тошнее,

Живи еще хоть сотню лет,

Чем эта мокрая траншея,

Чем этот серенький рассвет.