«Не кажется ли вам, что линия Левина — герметическая линия, замкнутая парабола с ее мотивами поиска Бога, со страхом смерти, с арзамасским ужасом, — нет, арзамасского ужаса, по-моему, там еще нет, арзамасский ужас случился позже, — с радостью прощения кажется мне основной. В этом контексте условная линия Анны, Вронского и Каренина парадоксально и изящно замыкается в смерти Фру-Фру, а левинская парабола идет дальше?»
Маша, я действительно считаю, что линия Левина интереснее. У меня была уже такая гипотеза, что, наверное, с годами мне станет интереснее всего линия Ласки, потому что я как бы войду в возраст этой старой собаки. Мне Анна и Вронский были интересны ну в двенадцать, в пятнадцать лет, тогда Левин мешал. Сейчас Левин кажется главным. Почему? Потому что он точно уравновешивает линию Анны, но как-то он показывает, что сколь бы правильно ты ни жил, ты рано или поздно все равно придешь к тому же — к самоубийству, к тупику. То есть «жизнь» равно «бессмысленно», когда это измена и когда это правильное семьянинство.
Вот об этом собственно и рассказывает Толстой, в этом смысл эпиграфа. «Мне отмщение и аз воздам» — «Я разберу, кто из вас прав, вы на себя этого не берите». Потому что и Левин не прав, и Анна не права. Как сказано в последних строчках: пока ты не вложишь смысла в свою жизнь, она одинаково бессодержательна — что в измене, что в идиллической семейной такой трогательной картине мира.
«Некоторые считают, что непознаваемость мира намекает на его ошибочность, нереальность, искусственность и обман».
Да нет! Она намекает на то, что это он для нас непознаваем. Понимаете? Это он для нас с вами так многослоен. Как для человека, наделенного, скажем, таким плоским зрением, бывает такое отсутствие трехмерного восприятия, так для нас, я думаю, мир, который обладает энным количеством измерений, а мы видим три (максимум четыре — плюс время). Так что боюсь на самом деле, что как раз это свидетельствует не об ошибочности, а о совершенстве замысла.
Понимаете, то, что «Гамлет» Шекспира не совершенная пьеса с точки зрения сценических законов шекспировских времен… Это пьеса революционная. А пьеса совершенная, может быть, была бы в каком-то смысле скучна, двухмерна. Вот поэтому-то трехмерность мира мне представляется его главным достижением.
«Внезапно для себя заново открыл Пелевина, сейчас дочитываю «Жизнь насекомых». Возникла мысль, что Пелевин в лучшую сторону отличается от современников бесстрашием при задавании глупых вопросов. Главные герои задают глупые прямые вопросы, при этом получая ответы».
Вообще главная тема Пелевина, главный его прием — это разговор наставника с учеником. И для меня в этом смысле его проза, конечно, принадлежит к высокой философской традиции — или платоновской, или суфийской, как хотите. Но в любом случае Пелевин — выдающийся автор. Он может написать еще дюжину плохих романов, а может написать еще два шедевра или пять шедевров, неважно. Пелевин все равно один из самых значительных писателей сегодня.
Ошибка только в том — ваша и, допустим, и его, и моя, — наверное, ошибка в том, что мы как-то недооцениваем зависимость писателя от аудитории. А для писателя очень важно чувствовать отзыв. Как говорит блистательный Лев Мочалов: «Поэзия — явление концертное». И когда этот отзыв не случается, это трагическое явление, конечно. Поэтому для меня Пелевин отказывается сознательно от романа, на который он способен, и пишет роман, который эта аудитория поглотит. Это тоже интересный эксперимент, но мне он кажется все-таки расслабляющим — и для писателя, и для аудитории.
