Я помню, как Синявский мне сказал, слушая песню одного современного автора: «Это очень хорошо, но это не песня. Песня должна быть простодушной». Я не могу на этом настаивать, тем более что песня, например, Щербакова совершенно не простодушная, а при этом это все-таки песня. Да и у Кима тоже случаются. Например, моя любимая «На палубе» — это замечательно сложный текст. Да мало ли… Ну, господи помилуй, а сколько есть действительно интеллектуалов, пишущих на сложные стихи. Но при всем при этом… Ну, как тот же Суханов. При всем при этом, действительно, поэзия ведь нами читается не ума ради, а она читается ради божественной музыки своей, ради двух-трех нот, которые нам Моцарт занес с небес. А банальность здесь совершенно не интересна.
«Прокомментируйте строки из Монолога Павла Когана:
Понятно, что весь монолог — это признание поражения романтиков революции».
Ну, этот монолог довольно известен:
У меня, понимаете, была попытка — правда, довольно давняя — была попытка (ну и в «Июне» тоже) как-то рассмотреть философию Павла Когана с точки зрения так называемого неортодоксального марксизма, который придумали Слуцкий и компания. Действительно, Коган прав, что «смелейшие — мы были ренегаты». Подвиг поэта, с точки зрения этой прослойки, заключается в том, чтобы отдаться на волю большинства — и это делает его ренегатом, помимо воли. На эти темы достаточно полно высказался Пастернак, сказав:
То есть человек сам жаждет отказаться от вакансии поэта. Он даже пишет: «Она опасна, если не пуста». «То есть, — пишет он Крученых примечание, — когда заполнена». То есть он приходит почти к платоновской мысли (которую, кстати, в письме к Вячеславу Всеволодовичу Иванову он высказывает открытым текстом), что «поэт в платоновской республике не нужен». И может быть, он действительно не нужен. Это такая почти самоубийственная, довольно резкая точка зрения.
В чем здесь смысл? В том, что действительно вот эти смелейшие ренегаты в какой-то момент сочли, что их позиция, их абстрактный гуманизм, их одиночество, их настояние на свободе слова как-то вредит общему делу. Это было, конечно, заблуждение, потому что общество, в котором поэт вреден, не очень понятно, зачем существует. Как говорила та же Матвеева: «Но если от поэзии подале, то нас и хлебом потчевать не стоит» («Нерасторжимый круг»). Вот здесь мне кажется, что Коган, конечно, заблуждался. Но он, по крайней мере, отразил эту трагедию, отразил этот перелом в своем сознании.
«Как вы относитесь к творчеству Людмилы Улицкой?»
Много раз говорил, что очень ее люблю, главным образом за жанровую новизну. Действительно, она создала такую почти научную прозу в «Даниэле Штайне» и, может быть, рискну сказать, такую новую физиологическую прозу в «Девочках» и в «Казусе Кукоцкого» — в тех ее текстах, которые я выше всего ценю. Я вообще очень люблю Улицкую. Я люблю ее как человека. Но главным образом мне нравится, конечно, ее замечательное жанровое новаторство. Вот очень интересный прием в «Зеленом шатре», когда эти тексты, как чешуйки, как черепицы на крыше, они немножко перекрываются, когда одни и те же эпизоды, пересказанные с разных точек зрения, потому что совпадают какие-то куски хронологические, но рассказаны разными участниками. Вообще Улицкая ищет, и мне это очень симпатично, ищет жанр; ищет отважно, потому что она поздно начала, у нее не было периода ученичества.
«Как вы относитесь к творчеству Максима Далина?»
Ничего о нем не знаю, к сожалению. Теперь, видимо, придется. Вот так всегда что-то новое узнаешь.
