Нет, я совершенно с этим не согласен. Я, наоборот, полагаю, что чем умнее оба партнера, чем они тоньше, эмпатичнее, тем проще у них идет мучительный процесс взаимной притирки, тем лучше они живут. Понимаете, я вот все-таки за такую любовь — ну, как бы вам это сказать? — интеллектуалов, не интеллектуалов, но людей тонких. Потому что глупость — это прежде всего глухота, душевная глухота, глухота к состоянию собеседника, к сигналам судьбы, которые она всегда подает очень громко.
Я всегда был избалован другими отношениями. Знаете, у меня даже есть ощущение такое, что умных вообще немного, поэтому у них выше шанс встретить свою, что называется, половинку; они ищут в правильной среде, и поэтому у них меньше шанс ошибиться, им надо выбрать из меньшего количества партнеров. Процент действительно умных, точнее, не просто умных, а душевно чутких, творческих, беззлобных, лишенных постоянной жажды доминирования тупого — это выбор, понимаете, достаточно легкий, потому что в своем кругу легче выбирать. Это не значит, что надо выбирать в своем социальном кругу или профессиональном, а в своем интеллектуальном. Вот такие люди друг друга опознают гораздо проще.
«Пару слов о творчестве Лагерквиста».
Понимаете, какая штука? Норвежская, шведская, в целом скандинавская литература в XX веке переживала примерно то же, что переживала и русская: это было воспроизводство гениальной вспышки на рубеже веков более простыми средствами. Там были действительно выдающиеся поэты и выдающиеся прозаики тоже (в меньшем количестве), но такой вспышки, как Ибсен, Стриндберг, Лагерлеф, еще несколько имен можно назвать, начиная с Андерсена, если уж на то пошло, — такой вспышки датская, норвежская, шведская литература не переживала. Либо были выдающиеся детские тексты (это в первую очередь Линдгрен и Янссон), либо были замечательные стихи, но по большому счету это было воспроизводство: труба пониже и дым пожиже.
На этом фоне довольно неплохо, в самом деле, выглядит Пер Лагерквист. Ну, все-таки нобелевский лауреат. Такие его произведения, как «Карлик», скажем, и «Палач», — это замечательные, такие страшные сказки, притчи. Тоже, я думаю, это детское чтение, и чтение для умных таких, я бы сказал, ну, продвинутых подростков. Но нельзя, конечно, не отметить, что лучшая его вещь — на мой взгляд, это «Варавва». «Варавва» — это замечательная вариация на темы евангельские. Это к вопросу, кстати, о коллаборационизме. Вот вы говорите: «А кто ответственен?» Ответственен ли Варавва за то, что Христа распяли вместо него? И как будет выглядеть жизнь освобожденного Вараввы?
Я бы сравнил Лагерквиста, может быть, с Даниилом Андреевым и с Леонидом Андреевым: они такие духовидцы. С Леонидом Андреевым — потому, что у Лагерквиста «Варавва» очень похож по жанру на «Елеазара» андреевского: такая попытка заглянуть за грань евангельской истории: а что будет дальше? а что будет после? Мы же теряем Варавву из виду, Варравана. А что с ним стало? И я считаю, что «Варавва» — гениальная повесть.
Я вообще Лагерквиста узнал от нашего ротного художника Сережи Васильева. Он был, кажется, родом из Свердловска, из Екатеринбурга. Серега, если ты меня сейчас слышишь, то я тебя помню. И во время одного как раз из таких субботников по благоустройству части мне «Палача» пересказал Васильев и сказал, что Пер Лагерквист — вот он нобелевский лауреат, но его мало кто знает. Я когда приехал на дембель в Москве, я почти сразу эту книжку добыл. И вам советую. Серега, если ты меня слышишь, я тебя помню и передаю тебе привет.
Услышимся через три минуты.
Продолжаем разговор. Я немножко поотвечаю на письма. Ну, я имею в виду письма на dmibykov@yandex.ru. Всегда пожалуйста, еще присылайте.
«Чем было интересно общение Тургенева и Достоевского? Заметно ли у них взаимное творческое влияние?»
Нет, ну творческое влияние там было дай бог каждому, причем со стороны, главным образом, конечно, Тургенева. Достоевский же вообще, понимаете, все, что плохо лежало, довольно активно в собственную творческую копилку брал. Напомню стихи Некрасова «О погоде», которые превратились в первый сон Раскольникова о лошади. Напомню «Собаку» Тургенева, шестьдесят четвертого года рассказ, который превратился в шестьдесят пятом году в эпизод со сном Ипполита, где собака губит страшное насекомое. Ну, вообще, так сказать, у Диккенса тырил широко. И даже кто-то… по-моему, Сальвадор Дали сказал, что «талант заимствует, гений ворует» — ну, потому что гений приходит как власть имущий, как право имеющий; он берет себе и все, что хочет — пожалуйста, вперед.
