Андрей, нет, он совершенно не имел это в виду. И там напоминание единственное — это ранение в ляжку… ну, не в ляжку (там в ляжку ранен был Павел Петрович), а ранение в нижнюю треть живота. Это совершенно случайная вещь. Кроме того, Долохов выжил. И эта дуэль напоминает другую дуэль. В образной системе романа (я эту схему часто рисую) она соответствует дуэли Кутузова и Наполеона, противостоянию огня и воды. Здесь все как раз довольно понятно. У меня есть ощущение, что это вполне сознательная такая конструкция толстовская, и никаких других аналогий там нет и быть не может.
«Какие спектакли Товстоногова вы считаете самыми значительными?»
Со стилистической точки зрения — «Хануму», «Мещан». Это вообще уникальная попытка поставить «Мещан» смешно, потому что, понимаете, Горький-то писал не комедию, а вот Товстоногов зашел с этой стороны. Я со многими театроведами и режиссерами, начиная с Могучего, вплоть до Швыдкого, я говорил довольно серьезно о попытках как-то определить стиль Товстоногова. Ну, мы более или менее понимаем, что такое Эфрос. Мы понимаем, что такое Васильев Анатолий. Но вот что такое Товстоногов? Увидеть какой-то единый стиль у него очень трудно. Говорят, что он был наиболее нагляден, скажем, в спектакле «Пять вечеров», но от него осталась только радиозапись, и то неполная, и несколько фрагментов. Ну нет спектакля, понимаете, его сейчас не увидишь — с Шарко, знаменитого, с Шарко и, по-моему, Капеляном, дай бог памяти. Если путаю — поправьте.
Что касается «Оптимистической трагедии», то опять же я видел (и то ребенком) только второй ее вариант. А первую «Оптимистическую трагедию», за которую дали Ленинскую премию, я не видел. И сам Товстоногов иронически говорил в «Театральных встречах», что вторую премию уж точно не дадут. И все, с кем я говорил, сходятся на том, что это такое вещество театра, органика, волшебство театральной игры. И это роднило его с другим великим грузином — с Вахтанговым.
Вот прямой наследник Вахтангова был Товстоногов: такое наслаждение игрой. Это было в «Истории лошади», которая все-таки ну не чистое его изобретение, там очень много от Розовского. Это было практически во всех спектаклях шестидесятых годов, прежде всего в «Горе от ума», где был вот этот гениальный театральный вызов, когда сделан робкий… ну, не робкий, а вспыльчивый, неуверенный, такой нервический Чацкий, и наглый, самоуверенный, победитель Молчалин (Лавров). Вот против Юрского играл Лавров. И Юрский, кстати, вспоминает об этой театральной дуэли как о самом захватывающем, самом веселом опыте. Вот он, помню, в дни смерти Лаврова вспоминал, какой это был праздник, какое наслаждение было с ним играть этот спектакль, как они перепасовывались замечательно. Все реплики Грибоедова звучали поразительно свежо и остро.
Я думаю, что вот такое чувство театра стихийное, наслаждение игрой — может быть, в этом был Товстоногов. А сказать, что я больше всего люблю… Я, во-первых, не все видел. Во-вторых, не все видел в театре, очень многое я видел, к сожалению, по телеку. А очень многое уже не сохранится. Театр — живое такое дело, но, к сожалению, невозвратимое.
«Почему Фандорин у Акунина похож на единственный остров смысла и надежности в океане хаоса и насилия?»
Нет, ну не единственный, конечно. Видите, Фандорин не трикстер — вот в чем все дело. Фандорин, хотя рядом с ним тоже не может быть женщины или они возникают спорадически, Фандорин — как раз образ профессионализма (чего никогда не бывает у трикстера) и образец достоинства. Он — такое продолжение «Аристономии», потому что уже неоднократно Акунин говорил, что без «Аристономии» невозможно понять его теорию в целом. Я думаю как раз, что Фандорин — это, как бы сказать, не коммерческий проект, а это попытка продолжить русскую литературу классическую новыми средствами на новом материале. В этом смысле мне самой удачной книгой, конечно, кажется, «Тайный советник», ну и «Алмазная колесница» — самое увлекательное, что он и сам сознает. Фандорин — именно носитель такого восточного аристократического сознания среди полузападной-полувосточной аморфной России, такой кристаллик формы, человек, который непрерывно занят абсолютным самосовершенствованием, который старость рассматривает как путь к совершенству. И в этом смысле он чрезвычайно перспективен. Я думаю, что этому герою, так сказать, суждено продолжение.
