Понимаете, интеллектуальная насыщенность поэзии Волошина, его замечательная точность описаний всех революций… Вы помните его знаменитые стихи про мадам Рекамье: «Это гибкое, страстное тело растоптала ногами толпа мне» (если я не путаю ничего, я наизусть все это цитирую).
Если сейчас рассматривать поэзию Волошина — да, там есть, особенно в ранней, много напыщенности, пустозвонства, дурного вкуса. Ну что, Анри де Ренье был его любимый прозаик. И Жамма он обожал, Барбье. Ну, у него были, так сказать, вкусы довольно-таки общие. Но он же был все-таки мыслитель. И этим мыслителем он по-настоящему стал. Он был становящийся поэт, растущий. Он сформировался по-настоящему довольно поздно, с восемнадцатого года начинаются гениальные стихи. Как говорил Честертон: «Чем выше существо, тем дольше длится его детство». Макс был очень высокоорганизованное существо.
И давайте вспомним из Максовских классических совершенно стихов. Кто вот не подпишется под этими словами?
Но он остался неискупленным в каком-то смысле. И конечно, он, как бы мы к нему ни относились…
Ну что, это не великие стихи, что ли, «Владимирская Богоматерь»? Да это абсолютно гениальная вещь!
Кстати, надо сказать, что и дневниковая его проза тоже, в общем, очень мощная. И все, что он там написал — это замечательно, конечно. Я уж не говорю о том, что в поэме «Россия» содержится самый точный диагноз: вот это историческое хождение по кругу именно потому, что Россия не может заглянуть в себя.
К сожалению, пока это пророчество, как это ни ужасно, сбывается. Что мне кажется еще очень важным? Может быть, действительно…
«Кто писал за Черубину де Габриак?»
Никто не писал, Настя, за Черубину далее Габриак. За нее писала только Черубина де Габриак — Елизавета Дмитриева-Васильева. Это отдельная тема. Если хотите, я когда-нибудь о ней расскажу. Но, кстати говоря, он умел создавать мифы. И этот миф тоже оказался гениально живуч. Есть люди, которым легче писать от чужого лица.
Максимилиан Александрович Волошин — гениальный памятник тому, как надо присоединять Крым к российской истории. Бог даст, чтобы когда-нибудь его опыт мифологии, культурологии и самопожертвования был нашей прозой и поэзией усвоен.
Услышимся через неделю. Пока!
Добрый вечер, доброй ночи, дорогие друзья. Я не стану скрывать, что сегодня выхожу в записи, потому что телом нахожусь в Риге вот как раз в это самое время, где мы вместе с Алексеем Венедиктовым проводим такой диспут не диспут, диалог не диалог к 100-летию Русской революции, третьей. Ну и соответственно, там же я немного рассказываю о революционных текстах Блока, в первую очередь о «Русском бреде» незаконченном, о «Двенадцати» и о «Скифах», ну, немножко, понятное дело, и о статье «Интеллигенция и революция», которая, впрочем, не кажется мне особенно показательной. Блок, как все истинные поэты, больше проговаривался в поэзии, нежели в прозе.
Но душою я с вами. Вопросы пришли. Очень много просьб как-то повторить или, по-нынешнему говоря, расшарить ту лекцию, которая вышла такой смазанной в Доме художника на Non/fictio№. Ну, она вышла смазанной такой, понимаете, не по моей вине. В принципе, все, что я хотел сказать, я в 40 минут уложил. Проблема в том, что Оливер Стоун, научившись, видимо, у своего любимого героя опаздывать, задержался на 40 минут и… Ну, барин, может себе позволить. Чего уж там? Приехал к туземцам, показывает им класс, продает свою книжку с их вождем.
