— Уиллард, конфетка, подойди и поцелуй свою новую старшую сестричку. Давай же!
Уиллард только крепче сжала мамочкину ладонь, отказываясь поднять глаза. Она была бледной и худенькой, со спутанными волосами и сбитыми коленками. Да ладно. Мое сердце кровоточит из-за бегства матери, так еще и эти двое будут жить со мной? У меня появилась мачеха? И сводная сестра? Мой отец идиот, и я ни за какие чертовы коврижки не стану облегчать ему жизнь. Я буду ненавидеть их обеих. Особенно девчонку. Эту (а вот и скажу!) придурковатую пигалицу.
Моей решимости хватило часов примерно на восемь. Я ушла к себе, давясь горькими, жгучими слезами, которые, помнится, уже тогда мне было трудно проливать. Я кляла своего молчаливого отца и всей душой восставала против несправедливости жизни, в частности, собственной. Конечно, я пропустила ужин. Лучше умереть с голоду в своей комнате, чем пойти вниз и есть там с ними. Строила планы сбежать/найти маму/прославиться/погибнуть в ужасной аварии/все вышеперечисленное, чтобы окружающие поняли, как ужасно они ко мне относились, и почувствовали себя настоящим собачьим дерьмом, но было бы слишком поздно, вот! Мой отец — осел. Моя мать… моя мать бросила меня, из отца слова не вытянешь, и у меня нет ни братьев, ни сестер. Эта карикатурная Беверли просто смехотворна. Ее девчонка… Господи Иисусе. Она не может стать мне сестрой только потому, что какая-то толстомясая незнакомка выскочила замуж за моего отца, который мог хотя бы позвонить и предупредить меня!
В какой-то момент я уснула, свернувшись калачиком, лицом к стене. Мои зубы болели — так крепко я их сжимала, мое сердце окаменело.
Около одиннадцати вечера я открыла глаза, надеясь, что все случившееся окажется сном. Не тут-то было. По коридору доносились звуки… из спальни отца. Фантастика. Он не только женился на этой мерзкой голодранистой Барби-на-стероидах, он еще и занимается с ней сексом. За гранью отвратного. Я повернулась взять свою старую тряпичную куклу Энн, чтобы зажать уши.
Уиллард (дурацкое имечко) запихивала что-то под вторую из двух односпальных кроватей в моей комнате.
— Что это ты делаешь? — поинтересовалась я, без труда фонтанируя подростковым презрением.
Она не ответила. А этого и не требовалось.
— Ты что, обмочила постель?
Пигалица продолжала возиться с простынями. Отлично. Просто замечательно. Теперь моя комната еще и мочой провоняется, на случай, если всего остального окажется недостаточно.
— Не прячь, — пробурчала я, сбрасывая с себя одеяло. — Надо закинуть в стиралку, а то потом тут не продохнешь. И пижаму переодень.
Она молча послушалась. Игнорируя омерзительные звуки из отцовской спальни, я понесла грязное белье вниз. Уиллард плелась за мной, словно бледное, костлявое привидение. Я запихнула ее постель в машинку, налила средства для стирки и немного отбеливателя — за последний год у меня появился большой опыт работы по дому. А затем повернулась и открыла рот, собираясь сказать что-нибудь язвительное и непререкаемое, чтобы чужачка поняла свое место, осознала себя незваной гостьей и убралась прочь с дороги.
Она плакала.
— Мороженого хочешь? — спросила я и, не дожидаясь ответа, подхватила ее на руки. Девчонка была маленькой и тощей, как недокормленный цыпленок; короткие, прямые светлые волосы топорщились в разные стороны. Я отнесла ее на кухню, посадила за стол и вытащила из морозилки литровую упаковку «Бен и Джерри». — Пожалуй, я буду звать тебя Уиллой, — сказала я, протягивая ей ложку и «Тройную Карамель». — Раз ты такая хорошенькая, у тебя должно быть девчачье имя, как считаешь?
Она не отвечала. И мороженое не ела.
— Уилла? Все в порядке?
— Мне очень жаль, — прошептала она, не поднимая глаз от столешницы, и меня затопила горячая волна стыда и раскаяния, и тоски, и огорчения, и, черт подери, много чего еще.
Я с трудом сглотнула, отодвинула эти бритвенно-острые чувства в сторону и съела кусочек мороженого.
— Хорошо звучит, как думаешь? Уилла и Харпер. Уилла Кэсер и Харпер Ли были великими американскими писательницами, знаешь?
Ясное дело, она не знала. Я сама узнала только этим летом, когда практически поселилась в маленькой библиотеке, пытаясь заполнить паническую пустоту, оставленную моей матерью. Избегая ужасающей доброты библиотечного персонала, я все лето пряталась среди стеллажей и молила о невидимости, погружаясь, насколько могла, в книги. И хотя мы с Беверли не обменялись и четырьмя фразами, я уже догадывалась (правильно, как оказалось), что самой интеллектуально стимулирующей литературой для нее был еженедельник «Ю-Эс Уикли».
— По-моему, отлично звучит. Уилла и Харпер, Харпер и Уилла. — Я помолчала. — По ходу, мы теперь сестры.
Уиллард впервые встретилась со мною взглядом, в котором светился крохотный огонек надежды. И я без малейших усилий полюбила ее. И с тех самых пор заботилась о ней.
Я стряхнула с себя воспоминания. Беверли вещала о том, когда они вылетят в Монтану и какое приданое она успеет собрать своей крошке за такое короткое время, а отец смотрел в окно на лодки.
Я откашлялась:
