— Мне надо. Невелика беда. — Я изобразила улыбку и попыталась завязать бретельку платья, но у меня тряслись руки. Я по-прежнему не могла взглянуть на Ника. Казалось, в моей груди ворочается что-то большое и темное, что-то, желающее причинить мне боль, и черт его дери, если я не была на грани слез.
— Харпер.
— Ник.
— Посмотри на меня.
Что я могла ответить? «Нет»? Я подчинилась, коротко глянув на него.
— Харпер, я люблю тебя. — Его цыганские глаза были серьезными и абсолютно искренними, и та штука у меня в груди быстро, сильно и болезненно сжалась.
— Ник, ради бога, — запинаясь, выдавила я. — Мы едва знакомы.
— Ладно, хорошо, беру свои слова обратно. Ты язва и вредина, но творишь языком такие бесподобные вещи…
Я изумленно хохотнула, и Ник вскинул бровь.
— Можно опять тебя повидать? Можно опять уложить тебя в койку? Пожалуйста, Харпер? — осклабился он, и то, что светилось в его глазах еще секунду назад, сменилось озорным огоньком.
Я улыбнулась в ответ, и темная штука осела, оставив меня буквально обмякшей от облегчения.
— Я страшно занята, хотя всякое может случиться.
— Побудешь еще немного? Пускай даже я с трудом тебя переношу?
Я колебалась. «Лучше бы тебе уйти», — твердил мой мозг.
— Конечно, — ответила остальная часть меня.
Знаю, я должна была хотеть того, чего хотят все нормальные люди. По идее, будучи любимой, я должна была чувствовать себя защищенной, желанной и счастливой. И у Ника действительно получилось внушить мне эти чувства. Отчасти. Но мне никак не удавалось подчинить себе ту темную, тянущую штуку внутри. Я все время задавалась вопросом, когда же грянет гром, когда идиллия закончится и каким при этом окажется ущерб.
Мне было всего двадцать, меня воспитал отец, который избегал разговоров о запутанных человеческих эмоциях, от меня отказалась когда-то обожавшая меня мать. Я старалась не думать о плохом, но где-то в глубине сердца, на краешке сознания таилась мысль, что Ник в любой момент может меня бросить. Моя собственная мать поступила так… что помешает парню? Лучше не отдаваться любви без остатка. Лучше защитить себя как можно надежнее.
Если Ник и чувствовал что-то неладное, он не спрашивал, а если бы и спросил, у меня не нашлось бы слов, чтобы открыть ему правду. Когда родная мать уходит от тебя, не оглянувшись на прощание, трудно поверить, будто кто-то другой может тебя по-настоящему и безоговорочно полюбить. Любовь изнашивается, знаете ли.
Так вот… нам было хорошо вместе. Отношения оставались свободными, а если Ник смотрел на меня слишком… серьезно или вроде того, я командовала ему стереть это выражение с лица, и он подчинялся. Секс же, надо отметить, был сногсшибательным. Не то чтобы мне было с чем сравнивать, но я и так знала. Я делала вид, будто это ничего не значит, и мы не обсуждали эту тему, но все равно я знала.
Ник предоставил мне полную свободу действий, никогда не давил, никогда больше не говорил, что любит меня, перестал шутить о браке. Когда в конце учебного года, через восемь месяцев после нашей первой встречи он уезжал в Нью-Йорк, я чувствовала себя так, словно вот-вот умру.
— Счастливого пути! — бодро окликнула я, когда он сел в свою потрепанную машину, и темная штука в моей груди опасно вздулась. Ник завел двигатель, я же продолжала улыбаться. Вытащила телефон и притворилась, будто проверяю сообщения, которых даже не могла разобрать, так яростно моргали мои глаза.
Но тут Ник заглушил мотор, выскочил из машины, обнял меня, я крепко, до боли, обняла его в ответ, и он неистово меня поцеловал.
— Я буду скучать, — шепнул он, а я не могла произнести ни слова, до того мучительно было представить разлуку даже на день, не говоря уже о том, чтобы навсегда, ведь я, конечно же, не надеялась, что у нас получатся отношения на расстоянии.
Но они получились. Ник ежедневно звонил мне, и мы часами болтали. Он писал мне электронные письма по меньшей мере раз в день, присылал кричаще яркие футболки с надписью «Нью-Йорк Сити», кукол в форме «Янкиз» (я прокалывала им головы булавками и отправляла обратно) и по-настоящему отличный кофе из магазинчика на Бликер-стрит. Тем летом я проходила практику в одной юридической фирме в Хартфорде, и Ник пару раз в месяц приезжал поездом в Коннектикут повидаться со мной, поскольку я как-то стеснялась ездить к нему.
В октябре от аневризмы скоропостижно умерла мать Ника, и я отправилась на машине в Пелхэм, штат Нью-Йорк, на похороны. Когда я вошла, выражение его лица — любовь, удивление и благодарность — поразило меня в самое сердце. Он познакомил меня со своей немногочисленной семьей: тетей, парочкой двоюродных сестер. Родители Ника давно развелись, и мать больше не выходила замуж. Вернувшись на учебу, я посылала ему забавные карикатуры, вырезанные из «Нью-Йоркера» на кафедре английского, и пекла овсяное печенье с изюмом к его приезду.
