Громадное нечто взбухало внутри меня словно… словно нефтяная скважина, вот-вот готовая прорваться на дне некогда первозданного океана. Ох… черт. Я же не собираюсь… И не стану… Я же не плакса, так? Нет. Конечно, нет. Глубоко вдохнув, я попробовала сдавить это темное и голодное нечто — и преуспела, задвинув куда-то вниз со всей возможной силой.
Ник вернулся, волоча наш багаж.
— Все нормально? — спросила я, и он странно на меня посмотрел и ответил, что все хорошо, потом взял за руку и проводил к лифту. Динь. Отлично. И ждать не понадобилось.
Я пыталась стереть любые мысли и сосредоточиться на обоях, пуговицах, Коко. Мы приехали на нужный этаж, прошли по коридору. Ковер с орнаментами. Очень милый.
Ник открыл дверь номера. Мы вошли. Ха. Ничего. Лучше, чем я ожидала. Коко принялась вынюхивать вервольфов по углам, потом, довольная их отсутствием, запрыгнула на середину кровати.
Ник повернулся ко мне и открыл рот.
— Стой. Погоди, — промолвила я, отступая на шаг. Мое лицо исказилось, то темное нечто вновь поднялось наверх, и ладони сами собой вскинулись в оборонительном жесте. — Мне нужно кое-что сказать.
Внезапно мне стало трудно дышать. Легкие вроде бы опустели и стянулись. Рот открылся, закрылся и снова распахнулся.
— Ник, — сказала я, и голос звучал низко и грубо. — Все, что ты обо мне говорил… о том, что я заторможенная и бессердечная… правда. Мне так жаль. Так жаль, Ник, из-за всего, что я натворила тогда. Я считала, что смогу быть… наверное, нормальной, но… то есть, если ты посмотришь, от кого я произошла… я такая же, как она. В точности.
Горло сжимало так, что я едва могла дышать.
— Она даже не узнала меня, Ник, — шепнула я. — Я ее единственный ребенок, а она меня не вспомнила. Или еще хуже — вспомнила… Моя мама… моя… мне так жаль, Ник. Я очень сожалею.
Потом Ник обнял меня и крепко прижал к себе.
— О, милая, — произнес он, и эта доброта буквально меня сломала. Со мной творилось что-то неправильное: я задыхалась, глаза стали горячими и влажными, грудь судорожно поднималась и опускалась, а изо рта вырывались странные звуки. Просто бывает плач, а бывает… вот это, и хотя часть моего мозга испытывала ужасное отвращение, оставшаяся часть не могла взять происходящее под контроль. Святые яйца, не знаю, как Нику удавалось такое выдерживать — стенающие, трубные звуки, толчками вырывавшиеся из меня, пальцы, когтями впившиеся в рубашку на его спине, мокрое лицо, вжавшееся в изгиб его шеи.
Затем Ник слегка наклонился, поднял меня, отнес на кровать и уложил. Я свернулась на своей половине в позе зародыша. Иронично, не так ли? Мой рев был чудовищно страшен, рыдания прорывались наружу, они причиняли боль, и неоткуда было взять то, что помогло бы с этим справиться.
Ник стащил с меня туфли, лег рядышком и притянул к себе, уложил мою голову себе на плечо и стал поглаживать волосы. Затем дотянулся до тумбочки, подал мне коробку бумажных платков, потом поцеловал меня в макушку и прижимал к себе, пока я рыдала, рыдала, рыдала без остановки. В моем сердце звучало только одно слово — одно ужасное, жестокое, лживое, примитивное слово.
Мамочка.
Как же долго я считала, что мать ко мне вернется. Я была ее лучшей подружкой, ее маленькой куколкой, ее доченькой. Года шли, надежда покрывалась коростой, и я поняла, что люди постоянно ранят друг друга, и, как говорится, коли ты ободрала сердце о твердые грани их равнодушия, кожа снова нарастет. Плохое случается, и ты просто переживаешь все это.
Вот так я и думала до сегодняшнего дня, когда вспомнила, как сильно я ее любила, как истосковалась по ней, как молилась о ее возвращении. Как даже сегодня надеялась вновь завоевать любовь мамы.
Однако ничего из этого не произойдет.
Она не помнит меня. Либо, что гораздо хуже — помнит.
Я не думала, что в человеческом теле столько слез. Ник все передавал мне платки и целовал волосы, Коко свернулась клубочком за моей спиной, заскулила, — Бог свидетель, она никогда не слышала, чтобы я так выла, — а я продолжала рыдать.
Однако плакать бесконечно все равно нельзя. Так или иначе, запас жидкости иссякает. Постепенно мои захлебывающиеся рыдания превратились в повизгивания, а поток слез уменьшился сначала до речки, затем до струйки. Дыхание от судорог перешло к резким толчкам, потом к трепетанию… и наконец я успокоилась.
И тогда Ник сдвинулся таким образом, чтобы видеть мое лицо и поглядел на меня своими цыганскими глазами — темно-карими, в обрамлении густых ресниц.
— Ты не имеешь с ней ничего общего, — сказал он. — Совершенно ничего.
О, проклятье. Это слишком для того, чтобы не рыдать. Наружу выскользнуло еще немного слезинок.
— Но так и есть, Ник, — ответила я хриплым от плача голосом. — Я разбила тебе сердце, развелась с тобой и не вернулась. Я точно такая же, как она.
— Нет. Неправда. Ты не такая, солнышко.
— Чем же я отличаюсь от нее, Ник? Ведь если я такая же, то мне лучше сразу броситься под поезд.
Ник провел большими пальцами под моими глазами, вытирая слезы.
