Но этот дебил хватает свой бокал и бьет им по виску Купера прежде, чем тот успевает замахнуться.
Бокал просто взрывается, и я кричу. У Купера на виске кровавая каша, темная кровь течет по лицу, как краска. Он сжимает кулак и выдает мужику по лицу, а потом начинает бить в живот.
Себастьян отпускает Мию (она все это время пыталась вырваться из его рук, как дикая кошка) и командует: «Твою мать, Мия, стой тут!» — а потом бросается в драку, бок о бок с Купером.
Мужик все еще сопротивляется, пинается и бьет куда только может достать. Кулак прилетает Себастьяну в шею. Тот пятится, хватая ртом воздух, и ярость Купера выходит на новый уровень: он хватает мужика поперек пояса и тащит сквозь толпу. Эван и Ремми помогают вышвырнуть его на тротуар. Кто-то наконец-то выключает музыку, и это хорошо, потому что у меня звенит в ушах, и мы все слышим громкий вопль Купера:
— Если хочешь сохранить свои гляделки, мразь, вали отсюда на хер!
Я проталкиваюсь мимо всех, пока не вижу его. У него дикие темные глаза, он дрожит. Кровь на лице затекает в глаза, капает на бороду, на ворот футболки. Я давлю истерическое хихиканье, хватаю тряпку с барной стойки и прижимаю к его виску.
Может, какая-то другая девушка разозлилась бы, но я не чувствую ничего, кроме удовлетворения и восхищения. Он дрался за меня. Он, сука, дрался за меня.
— Детка. Детка…
Купер притягивает меня к себе, зарывается лицом в волосы. Он пачкает их кровью, но мне насрать.
— С тобой все в порядке? — спрашивает он.
Я отстраняюсь и, сглотнув, киваю:
— Да. Спасибо.
Купер смеется.
— «Спасибо»?
— Никто и никогда так за меня не заступался. — Я прижимаюсь губами к его губам, несмотря на привкус меди на языке. — Никто никогда не дрался из-за меня.
— Ну, раз я не могу избить твоего бывшего, то хотя бы так.
Подходит мрачный Блейк и говорит:
— Давай-ка в неотложку. Тебе надо швы наложить. А я тут все улажу.
61
Купер
Пытаться писать реферат с похмелья и так сложно, но у меня еще и швы, так что я едва могу сосредоточиться на экране ноута. И все же работу надо сдать завтра, и, несмотря на близящиеся игры в плей-офф, мне надо следить за оценками. Я снова смотрю на «Дейзи Миллер», пытаясь вспомнить, какой смысл я пытался вложить в ночные блуждания по римским развалинам, когда звенит дверной звонок.
Иззи наверху, с Мандаринкой, делает свою домашку, и Себастьян тоже в своей комнате, насколько я знаю. Да, мы поддержали друг друга в драке в баре, но между нами все еще сохранился холодок. Он не поблагодарил дядю Блейка за то, что тот убедил весь «Рэдс» забыть про драку: фактически он заставил бар навсегда закрыть двери для мужика, который пытался снять Пенни и Мию на видео. И сегодня мы общались, только когда он снова пытался убедить меня не переводить деньги на счет дяди Блейка. Я уже это сделал, но не собираюсь ему говорить. Ну уж нет, раз он реагирует так, будто дядя Блейк попросил отдать ему почку.
Что я и сделал бы, будь она ему нужна. Особенно после вчерашнего. Он даже позвонил тренеру и объяснил всю ситуацию, пока Пенни ездила со мной в неотложку. Я еще не говорил с тренером, потому что, как бы ни было оправданно то, что я защищал Пенни, я сейчас держу свой характер в узде, а драка в баре свела все на нет. Раз уж это не связано с хоккеем и драку начал не я, думаю, мне ничего не грозит. Но я все же потерял контроль, и пипец как не вовремя.
В дверь звонят еще раз. Я поднимаюсь со своего рабочего места на полу в гостиной — книги и ноутбук разложены перед телевизором — и открываю дверь. Надеяться на то, что это Пенни, слишком смело. Она бы написала, если бы ехала сюда, и в любом случае сейчас она явно дома с отцом.
Это мой отец.
Я сглатываю и делаю шаг назад. Энергия, исходящая от него, ощущается как бомба — искрящаяся, дымящаяся, на грани срыва. Он входит, не говоря ни слова. Я засовываю руки в карманы, когда он проходит мимо. Он останавливается прямо посреди гостиной, озираясь самую долгую минуту, пока наконец не встречается со мной взглядом. Костюм, дорогое полупальто и часы, сверкающие на запястье, выглядят неуместными в нашем колледжском домике. Зачем он здесь? Когда я написал ему, что мы получили титул лучшей команды, он ответил эмодзи «палец вверх» и напоминанием не расслабляться и быть быстрее в прессинге.
Может, это давление срабатывает с Джеймсом, но, стыдно признаться, мне нужно большее. Даже «молодец» вызвало бы у меня улыбку, а не желание швырнуть телефон через всю комнату.
Папино лицо передергивается от неодобрения, когда он изучает меня. Я знаю, что выгляжу ужасно: швы и окружающие их синяки отвратительны. Уверен, я еще и бледный с похмелья и от усталости, волосы грязные и требуют принять душ. У меня сегодня такое настроение, что можно подумать, будто мы только что вылетели из плей-оффа, а не взяли первое место в конференции.
Отец с сопением стаскивает пальто и бросает на спинку дивана. На нем пиджак без галстука. Он снимает и пиджак и методично засучивает рукава до локтей.
— Купер.
— Сэр.
Он указывает на мое лицо.
— Какого хрена я узнаю об этом от твоего брата?