— Купер, я… — Я сглатываю огромный комок в горле, грозящий меня задушить. — Я…
Он смотрит в сторону.
— Все нормально.
— Не нормально. — Я поворачиваю его лицо к своему и мягко целую в губы. — Я ведь правда, я…
— Не надо, — перебивает Купер. Тона серьезнее я у него еще не слышала. — Не говори для меня. Скажи для нас, когда действительно захочешь.
Я действительно хочу, но, если скажу это сейчас, он подумает, что я пытаюсь его задобрить. Я снова целую его, надеясь, что искры между нами дадут ему понять мои чувства. Пару секунд Купер не отвечает на поцелуй, но потом он прикусывает мою нижнюю губу, и от этого игривого жеста тиски, сдавившие мою грудь, слегка разжимаются. Другой парень мог бы поставить мне ультиматум, но только не Купер, и это одна из многих причин, почему я хочу войти в эту дверь. Но у всякого терпения есть предел, особенно у такого парня, как Купер.
Я лишь могу надеяться, что, когда я отомкну замок, будет не слишком поздно.
63
Купер
3 марта
ПАПА
Купер, нам надо поговорить.
Ты должен кое-что знать о своем дяде.
Купер, пожалуйста, возьми трубку
5 марта
ДЖЕЙМС
Куп, то, что хочет сказать тебе папа, очень важно
Что, и меня будешь игнорировать?
Лучше бы тебе приехать на раут
9 марта
ПЕННИ
Ты уверен, что это хорошая идея?
Он мне больше отец, чем мой собственный, Пен
Ладно
Просто… постарайся быть осторожнее
С тобой Себ поговорил?
Нет. Я просто волнуюсь за тебя
Ежегодный благотворительный раут фонда семьи Каллахан — да, язык сломаешь — это гордость и радость моей матери, а значит, она ждет, чтобы все четверо ее детей вели себя как можно лучше. Смокинги и бальные платья обязательны. Перебранки натыкаются на быстрый свирепый взгляд. В основном каждый год моего терпения хватало на светские беседы где-то на час: у родителей всегда есть новые друзья, с которыми надо знакомиться и быть милым. В прошлом году, когда впервые была представлена Бекс, всех так занимало то, какими голубками были они с Джеймсом, что мы с Себастьяном слиняли из бального зала и вломились на свадьбу по соседству. В этом году со мной Пенни, и пусть иначе я бы и не хотел, но у меня есть ощущение, что мы притянем много взглядов. Что логично, ведь она охерительно шикарно выглядит в изумрудном вечернем платье, в золотых туфлях из ремешков, с такими же тонкими серьгами-кольцами и, конечно, с диким пожаром рыжих волос, разбросанных по плечам.
Еще одно отличие в том, что я привел с собой дядю Блейка. Иди на хер, папа. Надеюсь, тебе понравится, когда я выведу его перед твоими меценатами.
У входа в «Плазу» дядя Блейк останавливается и поправляет галстук-бабочку.
— Много лет здесь не был. Ты тогда был еще совсем маленьким.
— Да ну, ты должен был приезжать сюда все это время. Папа вел себя с тобой как мудак. — Я шаркаю ботинком по тротуару, сжимая ладонь Пенни. То, что она здесь, значит больше, чем она понимает, хотя последние дни и выдались напряженными. Не надо было давить на нее, чтобы она произнесла эти слова. — Он должен знать, что ты входишь в эту семью и никуда не денешься.
Дядя Блейк хлопает меня по плечу.
— За начинания. Завтра я переезжаю на новую квартиру. Вы с Пенни можете заглянуть ко мне повидаться, когда захотите.
Я обнимаю его.
— А работа?
— Я снова в деле. — Он крепко обнимает меня в ответ. — И я не смог бы добиться этого без твоей поддержки.
Прежде чем последовать за ним ко входу, Пенни стискивает мою ладонь и притягивает меня к себе, чтобы поцеловать.
— Если тебе нужен перерыв, давай найдем чулан.
Я смеюсь ей прямо в губы.
— Я лю…
Останавливать себя больно, но я это делаю, обрывая собственную фразу еще одним поцелуем. Если я продолжу давить и она почувствует себя загнанной в угол, то может поддаться тому, чего на самом деле не чувствует, — а может и убежать. Я откашливаюсь.
— Звучит неплохо.
Человек, проверяющий имена на входе, хмурится, когда дядя Блейк называет свое, но, когда я подхожу и объясняю ситуацию, он пропускает всех троих. Родители по полной вкладываются в это событие, но в этом году раут шикарнее остальных: когда мы входим в бальный зал, я не знаю, куда смотреть. В другом конце зала, на сцене, играет живая музыка. Неподалеку расставлены столы, каждый с сине-белым букетом в центре и полным набором хрусталя и столового серебра. Не один, а целых два бара, и официанты в белых рубашках и брюках ходят повсюду с подносами закусок. Светильники над нами искрятся приглушенным светом. Я как-то спросил у матери, почему она всегда устраивает вечер в самую худшую часть года — в конце зимы в Нью-Йорке, когда погода еще промозглая, а снег — серый и грязный. И она ответила, что делает так именно поэтому. Она хотела подарить себе — и своим друзьям и коллегам, и меценатам — что-нибудь, чего хочется ждать в мрачные дни начала марта. Судя по тому, как перехватывает дыхание у Пенни, думаю, мама поймала нужную ноту между волшебством и искушенностью.
— Я пойду в бар, — говорит дядя Блейк.
Должно быть, на моем лице проступает тревога, потому что он смеется и говорит:
— За сельтерской, парень, успокойся.