Сагитировал Зосю работать секретарём на таможне. Вообще таможенное поприще в первую неделю меня чуть не доконало. В первый день с шестью добровольно-принудительными помощниками заставляли мебелью кабинеты таможни. Мебель взял на почте, привезли ещё и два сейфа. Во время перекуров надавал казакам много бесплатных советов, как им жить дальше: — «Станичники, сажайте клубнику, овощи, все, что найдёте из цветов-фруктов; и готовьте комнаты для приёма отдыхающих». И на следующий день получил больше тридцати добросовеснейших работников. Они, правда, во все глаза смотрели, как мы с Борисовым рыли траншею, «отсюда и до обеда». Это я решил устроить уличную колонку для нужд прибывающих. Кинули 30-ть метров пластиковой трубы, и вуаля. Трубу мы на складе на почте нашли. В обед к нам заглянул Парамонов, осмотрел стройку, и выделил несколько ковров, низких диванчиков и шторы с занавесками. Их повесили с участием Зоси. К вечеру приехал архитектор Изварин Пётр Леопольдович, разметил фундаменты под строительство караван-сарая и построек пограничной стражи, потом занялся проектированием яхт-клуба. А вечером рыли ещё траншею от кухни до колодца у Шатрова.
— У вас это просто замечательно получается, господа, — нахваливал, подкалывая, атаман.
На третье утро, я встал с внутренним мандражём. Попил только кофе, Эльза положила нам в машину бутерброды. Стал открывать ворота, подошёл какой-то рыжеватый, кучерявый, загорелый парень в студенческой тужурке.
— Утго добгое. Вы, господин Богн?
— Салют. Я. А что?
— Я Фима Файбишович, студент Лазагевского института восточных языков, габоту пегеводчика ищу. Агабский, пегсидский, тугецко-татагский, — отозвался Фима.
— Ладно, студент, залезай в машину, разберёмся. Его картавость мне приглянулась.
— Пгемного благодаген.
— Слышь, студент, есть хочешь? — поинтересовался Борисов. Студент сглотнул.
— Есть немножко.
— На, жуй бутерброды.
— Пгемного благодаген…
Борисов посмотрел на хихикающую Зосю, и как уплетает бутерброды Фима, и пульнул старую шутку:
— Слышь, Борн, дай студенту десятку…
— Пгемного благодаген…
Подъехали к таможне. Мамма мия! С полтысячи людей, тысячи верблюдов, лошадей, ослов и мулов, столпились перед зданием. Крик, рёв, злые, восточных людей, лица. На этом фоне совершенно утерялись пять конных калмыков.
— Бачка, орда. Мал мала скотина, — младший урядник Ока Городовиков был растерянным, но злым на определения…
У меня в голове все инструкции смешались.
— Фима давай толмачь! — прогудел приказ Борисов.
У Фимы и картавость пропала, когда он стал «разруливать» проблему.
— Роман-паша, приказал, Роман-паша, сказал, то, сё.
Толпу смирили, разделили и чуть по ранжиру не построили. Фима выяснил, что купцы были арабами, персами и турками. Этих было, где то ¾. Остальные были курдами. При этом часть из них, увидев меня, упали ниц.
— Это чё они так, Борн? Это чё, ты — царь? — Борисов, чуть не заикался от изумления.
— Царь, царь, Иоанн Васильевич, мы.
— Они говорят, что вы на их князя Рустама очень похожи. И у них 1851-й год, это если по-нашему, — Фима и тут оказался на высоте. А у остальных — 1900-й, ровно.
— Так, Ефим, э, Ромуальдович, берём тебя переводчиком. А это кто приехал?
С северов прибыли чиновники с Ростовской таможни, молодые ребята, которых отправили в моё подчинение. И в щеголеватой пролётке подкатил мой заместитель. Вот, я потом с Николаичем оборжался. Мамма мия! Звали этого худого высокого господина — Воробьянинов Ипполит Матвеевич! Да и остальные приехавшие — Бендер Остап Сулейманович, Крамаров Савелий Викторович, Полесов Виктор Михайлович, молодые Андрей Брунс, Эрнест Щукин, Никифор Ляпис-Трубецкой и Гайдай Леонид Иович. Каково, а? За ними приехал жандармский ротмистр Пуговкин Михаил Иванович и есаул Никулин Юрий Владимирович, командир погранстражи.
Стервец Борисов тут же притаранил книгу «12 стульев», и «забыл» её на неделю в кабинете Фимы. Три дня я метался как оглашённый, разбираясь с восточными купцами. А потом предприимчивые одесситы, после карантина, переправили всех купцов в Одессу.
— Фима, твоих рук дело?
— Что вы, Гоман Михайлович.
— А костюм-троечка, с неба упали? Пиши объяснительную…
Зося в кассу положила триста рублей. От Фимы, рукоделистого. На четвёртый день зашёл в кабинет Борисова.
— А ты, что не работаешь? — спросил. Борисов, не отрываясь от игры в нарды с Зосей, положил передо мной файлик с приказом об его назначении. Прочитал, по диагонали. — А где дата выхода на работу?
— Забыли.
— Они забыли, а ты — забил на службу? У тебя, вон кедры уже пилить начали. И мог бы лесхоз организовать.
— Зачем? — чуть не по буквам произнес Борисов.
— Затем. Побочный заработок, дубина!..
Борисов вмиг исчез из кабинета. И меня прихватил. Нашли место под посадки, а Борисов из кустов принёс двух крупных индеек. Руками поймал. Потом Николаич набрал штаты, с егерями постарше водку пьянствовал, а молодых гонял.
А Киса Воробьянинов взъелся на Зосю. То это ни так, то другое. Началась у них манёвренная война.
