— Если хочешь, я буду скрывать его и прикинусь глухонемым, — отец знал, что победил, и теперь, видимо, продолжал убеждать в своей правоте самого себя, — стану одним из твоих бойцов, но среди тех, кто сейчас сражается в лесах, есть много моих бывших солдат — может быть, кто-то из них вспомнит не только мои поражения, но и несколько из моих побед. Кроме того, еще неизвестно, кого из нас двоих они ненавидят больше.
Они вновь замолчали, а Иан, чувствуя, что начинает дрожать, как на ледяном сквозняке, прижался к перегородке, напряженно прислушиваясь.
— Я больше не оставлю тебя, — Иорвет тоже шептал на грани слышимости — родители, должно быть, все же обнялись и прижались друг к другу лбами — Иан так часто заставал их в этой позе, что теперь видел это, как наяву, — я буду рядом с тобой, и разделю смерть, как прежде разделил жизнь.
— Иорвет, — напряженно выдохнул папа, и на этот раз пауза между ними затянулась.
В юном эльфе отчаянно боролись два желания — убежать прочь, запереться в своей комнате — или нырнуть под одеяло Гусика — спрятаться от ужасной правды, сделать вид, что он ничего не слышал, забыть этот короткий судьбоносный разговор и не считать часы до момента, когда оба его родителя отправятся в самое пекло войны. Или ворваться в комнату, заявить им, что он тоже намерен ехать во Флотзам, убедить, что освоенного уровня магии хватит для того, чтобы оказаться полезным — в отряде папы не было ни лекаря, ни, тем более, мага, и Иан сможет стать его частью, сражаться вместе со всеми — и умереть, если придется.
Но он не двигался, а папа, наверно, разомкнув объятия, проговорил мрачно и больше не понижая голоса:
— Мне нужно выпить.
Иорвет мягко рассмеялся.
— Вот и настало время для нарушения старых обещаний, — сказал он почти беззаботно, — раз я предаю свою клятву не брать в руки оружия, ты тоже решил навестить старых знакомых?
— Решил сыграть в сварливую супругу? — поддел Иорвета папа. Он тоже заговорил легко и насмешливо, будто решение, принятое без его участия и вопреки его воле, даровало ему какую-то бесшабашную, отчаянную свободу — свободу падения с большой высоты.
— Учти, — Иорвет и впрямь заговорил сварливым недовольным тоном, должно быть, подбоченился и гордо вскинул подбородок, — на этот раз я не стану разыскивать тебя по подворотням. Если тебя убьют в одной из них, можешь не возвращаться.
Папа усмехнулся и добавил тихо:
— Я люблю тебя, сволочь эльфийская.
— Проваливай, глупый человек, — отмахнулся эльф, — пока я не передумал.
Иан выждал еще несколько минут после того, как дверь за папой закрылась. Он продолжал прислушиваться, боясь, что отец отдастся бессильной ярости или начнет плакать. Но в комнате царила тишина. Юноша толкнул перегородку и увидел, что Иорвет уселся на кровать, не снимая сапог, и уткнулся в какую-то книгу.
— Ты все слышал? — спросил он, не поднимая глаза. Иан опустил взгляд и вздохнул. Кивнул — отпираться было глупо. — Хочешь что-то сказать? — Иорвет говорил требовательно, с вызовом, словно боялся, что, начни Иан разубеждать его, вся уверенность в принятом решении рассыплется, как спичечный замок.
— Значит, к весеннему семестру мне не нужно ехать в Университет? — спросил юноша, переступая с ноги на ногу, и отец, удивленный таким вопросом, наконец оторвался от раскрытой книги и пристально посмотрел на него. Следы старых ожогов на его лице были почти незаметными, сливаясь с россыпью темных веснушек.
— Вот еще, — заявил он грозно, — ты же вроде хотел получше изучить анатомию и травничество, прежде, чем снова браться поднимать мертвых. Я напишу письмо Шани — она с радостью тебе поможет. Может быть, даже лично возьмет тебя под крыло. Ты ведь начал учиться у нее задолго до того, как в тебе обнаружились способности к магии.
Иан быстро пересек комнату, запрыгнул на кровать и, не поднимая глаз на обескураженного отца, прижался к нему, как делал, будучи еще совсем маленьким — до того, как они покинули Вызиму. Иорвет помедлил секунду, потом опустил руки и обнял юношу, нежно погладил его по голове. Пару минут они сидели в тишине, а потом отец неожиданно запел.
Иан прикрыл глаза, стараясь дышать неслышно и ровно, задушить в себе тянущее, ужасное ощущение горя и потери, которой еще не случилось, сосредоточиться на голосе отца и песне, которой тот лечил его от пустяковых хворей и кошмаров, которой однажды звал его из объятий смерти, но через несколько мгновений почувствовал, как горячая слеза скатилась по носу и зависла на кончике, а потом упала Иорвету на грудь — и после этой одинокой вестницы остановиться уже стало невозможно.
После целого месяца, когда Яссэ планомерно и безжалостно выбивал из Иана чувства ненависти, боли и стыда, а, может быть, после недавней болезни, юноша готов был расплакаться по любому поводу, и ругал себя за эту детскую слабость. Но сейчас он не рыдал и не всхлипывал — слезы текли из глаз, неостановимые и беззвучные, и очень скоро рубаха отца окончательно промокла — на этот раз в Иане не осталось смущения.