Лита с достоинством кивнула, принимая его капитуляцию.
— Отдай Розалиту Гусю, — скомандовала она Иану, и тот покорно и со всем почтением передал куклу в руки принца. Тот поморщился, словно юный эльф протягивал ему дохлого голубя.
— Мастер, который ее создал, раньше делал для меня фигурки, — заметил он, покачал головой, как старый эльф, глядя на развалины древнего светилища, — а эта дурища своих кукол еще и выбрасывает…
— Сам дурак, — откликнулась девочка и протянула Иану руку, оказывая ему огромную честь сопровождать себя.
Мастерская Фергуса — его святилище, куда никому не было хода, кроме вездесущей Литы и лучшего друга — располагалась в одной из дворцовых башен, на самом верху. И где-то на середине лестницы маленькая принцесса, конечно, заявила, что устала и приказала Иану взять себя на руки. Юный эльф, само собой, повиновался. От аккуратно уложенных кудрей Литы пахло шоколадными конфетами и поздними осенними цветами. Она всегда обхватывала шею Иана очень крепко и восхищенно взвизгивала, когда он поднимал ее на высоту собственного роста. Никто на памяти юного эльфа так не радовался таким простым вещам в его исполнении, разве что папа много лет назад, когда Иан научился держаться в седле. Но уж точно не мастер Риннельдор.
Лита, однако, несмотря на малый рост, была все же довольно увесистой для его рук, и к верхней ступени лестницы Иан успел слегка запыхаться. Фергус же, отпирая дверь в мастерскую, продолжал недовольно хмуриться, зажав Розалиту подмышкой — и как только маленькая принцесса терпела такое обращение со своей фавориткой?
Комната, где они оказались, никак не вязалась с остальной строгой и помпезной обстановкой Императорского дворца. Здесь царил художественный беспорядок. Фергус никому не позволял здесь прибираться, слуги обходили мастерскую по широкой дуге, пару раз нарвавшись на гнев принца, и теперь, чтобы подойти к окну, перед которым стоял мольберт и приготовленная для портретного фона композиция из занавеси на широкой раме, лука и колчана со стрелами, нужно было аккуратно огибать сваленные кучей подрамники, банки с грунтовкой и красками, россыпи кистей разных мастей и элементов для натюрмортов — восковых фруктов, кувшинов и всего в таком роде. У дальней стены, едва прикрытый темным пологом, стоял большой портрет Императорской четы, приготовленный в подарок родителям на День бракосочетания. Иан знал, что Эмгыр и Рия не позировали для этой картины, Фергус писал их по памяти, и можно было только удивляться точности и живости деталей. Император на портрете выглядел очень молодым и даже слегка улыбался, опустив руку на точеное плечо супруги — счастливой, свежей и словно готовой вот-вот рассмеяться.
Портрет, над которым сейчас работал Фергус, был совсем другой. Иан знал, что изображает он на нем вовсе не друга, а его отца — из тех времен, когда Иорвет еще командовал одним из отрядов бригады Врихедд, и полотно выходило тяжелым и мрачным. Заглядывая принцу через плечо, закончив позировать, Иан видел выражение лица отца, которого никогда у него не замечал. С портрета на него смотрел совсем не тот Иорвет, который сейчас жил в Оксенфурте и получил кафедру с начала осеннего семестра, который научился искренне улыбаться и давал сыну мудрые советы. Иорвет на картине Фергуса был безжалостен и непримирим. Он знал, что идет на смерть, и она его не пугала, лишь злила.
Принц говорил Иану, что собирается подарить этот портрет декану кафедры философии в Оксенфуртской академии, чтобы он не забывал, с кем имеет дело, реши он в очередной раз выступить оппонентом на докладе Иорвета. Конечно, Фергус шутил, но Иан был уверен — такой подарок произвел бы в Университете настоящий фурор. О том, что младший профессор Иорвет когда-то был тем суровым командиром, что смотрел сейчас с почти законченного полотна, едва ли кто-то знал — и точно никто бы не поверил.
Иан снял мантию, бросил ее куда-то на захламленный стул, взял в руки лук и принял привычную напряженно-героическую позу, пока Фергус облачался в заляпанную красками накидку и подбирал нужную кисть. Принц всегда работал молча, и юному эльфу нравилось наблюдать, как менялось при этом его лицо. Фергус, становясь за мольберт, словно забывал обо всех горестях придворной жизни, о бесконечных диктантах и примерках, о грядущей свадьбе и скором отъезде из дома. Он был словно подсвечен каким-то тайным сиянием, исходившим изнутри его тела, и, пока его руки двигались, будто танцуя, нанося мазок за мазком, его нескладная мальчишеская фигура обретала невиданную прежде стать, а лицо — спокойствие. Иан украдкой любовался другом, гордый тем, что стал безмолвным участником этого волшебного ритуала — куда более магического, чем все его упражнения в лаборатории мастера Риннельдора.
Но на этот раз Фергус отчего-то хмурился. Он поводил кистью по палитре, смешивая цвета, но потом застыл перед картиной в нерешительности, словно не знал, куда нанести первый мазок.