Проводить его в порт прибыла, конечно, вся Императорская семья — кроме Цириллы. Та уже пару месяцев находилась в Вызиме и должна была встретить брата там. Матушка, облаченная в струящееся светло-фисташковое платье и длинный полупрозрачный полог, удерживаемый на ее голове тонкой золотой короной, обнимая Фергуса, шепнула ему на ухо, что будет очень скучать, но по ее улыбающемуся лицу принц заподозрил, что она кривит душой — пусть и самую малость. Принц любил мать, конечно, любил. Пока на свет не появилась Лита, Императрица всегда была рядом с ним, утешала и обнимала его, сидела у его постели, если мальчик болел, всегда находила для него нежное ободряющее слово. Но потом, невероятно жарким летом того года, когда родилась Лита, вдруг словно пропала и забыла о нем. В Туссент тогда они не поехали. Фергус знал, что Императрице нездоровится, что ее занимают куда более важные дела — дать жизнь «неожиданному подарку судьбы» оказалось не так-то просто. Он жалел мать, приходил в ее покои, когда ему позволяли, по-прежнему пытался рассказывать о своих делах, в которых и раньше она ничего не понимала, но всегда старалась поддержать сына и хотя бы симулировать интерес. Но теперь Императрица почти всегда выглядела усталой и отрешенной, едва слушала его и часто вовсе ничего не отвечала на рассказы о мальчишеских горестях.
Когда же Лита наконец появилась на свет, стало еще хуже. Теперь мать занималась только и исключительно новорожденной, до которой не допускала ни нянек, ни кормилиц. Даже Фергусу взглянуть на сестру было дозволено далеко не сразу, хоть его эта встреча и так-то не слишком прельщала. Цирилла пыталась объяснить Фергусу, что мать нужно понять и относиться к ее предательству снисходительней. Но ей легко было это говорить — она прожила свободной почти всю свою жизнь, и, даже вернувшись в Нильфгаард, в отчий дом, все еще позволяла себе в любой момент сбегать из него и делать все, что ей вздумается. Фергусу такие вольности и не снились, вся свобода, на какую он мог рассчитывать во дворце, сводилась к неконтролируемому беспорядку в его мастерской и праву общаться с Ианом, сколько душа пожелает.
Отец прощался с ним скупо, как и всегда. Он опустил тяжелые нервные руки Фергусу на плечи и произнес — негромко, лично ему, а не на публику, глядя прямо в глаза принцу:
— Ты мой единственный сын. Не подведи меня. — и по тону его голоса, по его взгляду Фергус понял, что уже, кажется, подвел его.
Отца принц любил больше всего на свете. И дело было не только в том, что вырос мальчик на красочных историях о его героических завоеваниях. Император Эмгыр вар Эмрейс, Белое пламя, пляшущее на курганах врагов, был живой легендой. И эта легенда по какому-то странному стечению обстоятельств оказалась его родным отцом. Фергус, может, и не заслуживал такой чести, но он готов был забыть обо всем, отказаться от всего, лишь бы провести в обществе отца лишнюю минуту. Император не был щедр на нежности и слова поддержки. Он учил, объяснял и наставлял, но почти никогда не хвалил. Величайшей похвалой в свой адрес Фергус мог считать короткое «Конечно, ты же мой сын», но он прекрасно знал, что в этом нет его заслуги. Он мог бы родиться в семье простого лодочника или у отцов Иана, оставшись точно таким же, каким был сейчас. Император хвалил принца вар Эмрейса, а Фергус неизменно оставался им незамеченным. Стратегические задачки, политические трактаты, имена всех полководцев всех частей во всех трех Северных войнах — в этом Фергус был совсем неплох, и Император удовлетворенно кивал на каждое новое найденное решение в теоретической битве. Но, взглянув на собственный портрет, который Фергус писал несколько ночей подряд, забыв о сне, Эмгыр заметил лишь, что выглядит слишком добрым, и распорядился запрятать художественный хаос мастерской сына подальше — в самую высокую башню. В Императорском дворце не было места беспорядку — и не было места Фергусу.
Прощание выглядело чинно и отрепетированно, как все церемонии, проводившиеся в присутствии Императора. Каждый играл свою роль — и родители, и он сам, и свита принца, и даже Иан, единственный, кого предстоящее путешествие несомненно радовало. Он стоял за правым плечом принца, как верный адъютант, которым не являлся, принял объятия Императрицы, пожал руку Императору, произнес приличествующие случаю слова. И только улыбка его смотрелась не по уставу — слишком широкая и искренняя. Так на церемониях улыбаться было совершенно неприлично.