Маги на службе Императора относились к Регису с подозрением. Никто из них не знал, откуда он взялся, и почему снискал такое безграничное доверие Императорской семьи. Чародеи боролись за влияние при дворе, старались приблизиться к Эмгыру и Цирилле, доказать свою надежность, и среди них встречались по-настоящему искусные целители. Но Император приблизил к себе никому не ведомого человека сомнительного вида и репутации, и только ему позволял лечить и себя, и свою супругу. Вопреки всем традициям, один Регис был допущен к Рии, чтобы принять роды, и так он заслужил еще и ненависть всех придворных повитух.
Подобное отношение чародеев самого Региса не особенно волновало — скорее забавляло, как и слухи, окутавшие его скромную фигуру. Кое-кто из придворных магов еще помнил, как много лет назад Регис явился в Туссент в компании Геральта и еще нескольких спутников, и тогда выглядел в точности также, как сейчас — это породило мнение, что он — колдун, но всем было известно, что Эмгыр не слишком доверял магии, использовал ее как инструмент влияния, но никогда — для личных целей. Другие болтали, что Регис относился к одной из исчезнувших ведьмачьих школ, но это была уж вовсе вопиющая чушь. Для ведьмака он был слишком субтильным и чересчур вежливым. Ну, а о том, чтобы отнести его к эльфской расе, не могло быть и речи. Представители Старшего народа были прекрасны и юны лицами и телами, Регис же ни красотой, ни возмутительной молодостью не отличался. Потому догадки забуксовали в трясине неизвестности, и этим легко можно было воспользоваться.
Он подкинул Фрингилье Вигго, той, что в самом деле неплохо его запомнила, простую идею о том, что не только маги, ведьмаки и эльфы могли жить много лет, не меняясь, и что смотреть на проблему нужно шире. Сложно было сказать, сделала ли колдунья какие-то выводы, но кровь свою дать согласилась. Разумеется, Регис не стал посвящать ее в то, зачем именно ему понадобился такой материал. Правду о здоровье Императора и собственных экспериментах Регис хранил, как зеницу ока.
Однако очень быстро стало понятно, что жертва Фрингильи пропала втуне. От ее крови, смешанной с обычной формулой, которую разработал Регис, у Императора открылось ужасное кровотечение, и пришлось потратить много усилий, чтобы привести его в чувства и хоть немного исправить ситуацию. Регис провел у постели Эмгыра три дня, переливая ему кровь Рии по обычной дозе в несколько часов, как в самый первый раз, когда его настигло проклятье. Императрица тогда, несмотря на слабость от кровопотери, рвалась в покои супруга, почти кричала на Региса, умоляла ее пустить, но тот был тверд.
Ситуацию удалось взять под контроль, но Регис понимал, что зашел в тупик. Возможно, дело было в том, что состав крови чародейки не подходил Императору, или в пропорциях его формулы, необходимо было провести более подробные расчеты. И пока это не было сделано, пришлось вернуться к старой схеме.
Рия приняла эту новость с неожиданной неподдельной радостью. Судя по всему, быть полезной Эмгыру стало для нее едва ли не смыслом жизни. Она отдавала свою кровь с радостью, послушно принимала все укрепляющие эликсиры, которые готовил для нее алхимик, хотя большинство из них были просто омерзительны на вкус. И, следовало отметить, что теория Региса в случае Рии оказывалась совершенно верна. Постоянные заборы крове вкупе с приемом полезных снадобий, отлично сказывались на здоровье Императрицы. Можно было даже подумать, что, чем сильнее хворал ее супруг, тем свежее выглядела она сама.
Годы были к Рии милостивы. Она, конечно, изменилась. Больше никто не путал ее с Цириллой. Та осталась поджарой и тонкой, как клинок, сохранила точную резкость движений и ведьмачьи манеры. Рия же с годами становилась все более женственной и мягкой. Ее тело, дав жизнь двоим детям, округлилось, черты сгладились, а во взгляде посветлевших зеленых глаз теперь поселилось глубокое самоуверенное спокойствие, какое бывает только у матерей. В последнее время, однако, от этого спокойствия почти ничего не осталось.
Рии приходилось бороться не только с неизвестностью, окутавшей фигуру ее супруга. Она тосковала по уехавшему сыну, с которым прежде у нее была прочная нежная связь. Императрица пыталась найти отдушину в младшей принцессе, но та была настоящей папиной дочкой, воспринимала мать, как должное, и стремилась к Эмгыру так, как цветок стремится к солнцу. В таком отношении не было ни капли справедливости, но Регис не мог помочь Рии с этим. Чужие связи его совершенно не касались.
— Как он? — вместо приветствия спросила Императрица, отдернула руку от цветка, и тот закачался, роняя росистые слезы.
Регис помедлил с ответом, расставляя на изящном резном столике свои инструменты — в привычных жестах была какая-то успокаивающая гармония, и он знал, что наблюдение за этим ритуалом вселяло в Императрицу уверенность. Она была важной частью таинства спасения возлюбленного, словно самый верный из его солдат, готовый умереть за Императора в сражении. Пусть в этот раз это было сражение с самой смертью.