Тщетно. Меня вновь закрывают в новом помещении, вновь откачивают воздух, вновь
требуют ответов.
Под конец кислорода в моих легких не остается, и я задыхаюсь.
Из ванны выхожу пропаренная, уставшая. Через силу сажусь за уроки: переписываю
конспект Трубецкой и читаю физику. Абсолютно не отмечаю смысла в словах, но
продолжаю пробегать глазами по тексту.
Закончив, иду на кухню и готовлю ужин.
Затем плетусь обратно в свою комнату и обессиленно падаю на кровать. Тут же спину
слегка обдает жаром. Но это такая мизерная боль, что я не отдаю ей должного внимания.
Выключаю лампу, смотрю в потолок и наблюдаю за тем, как свет исчезает, превращая
бежевые обои в серые, затем в темно-синие, а после – в черные.
Так бы всегда чувствовать время, чувствовать, как оно тянется, чувствовать, как оно
медленно плетется за нами, за вечно бегущими людьми.
Но это глупая иллюзия для тех, кто считает, будто у него на всё хватит часов, дней, месяцев. На самом деле время идет с такой дикой скоростью, что правильным было бы
лишь ужаснуться и попытаться не упустить ни секунды.
Я так и вижу перед глазами табло. На первом месте дни, которые тянутся безумно долго.
Затем часы, минуты, секунды. И лишь миллисекунды заставляют задуматься, показывая, как цифры в бешеном ритме сменяют друг друга.
Вот я лежу на кровати, смотрю на это табло, а время идет. Бежит. Несется. Никого не ждет.
Чего же тогда жду я?
Не знаю. Переворачиваюсь на бок, и закрываю глаза. Возможно, я жду, что решение само
собой свалится мне на голову. Что прощение снизойдет с небес, а вина таинственным
образом испариться.
Эти мечты лишь доказывают, насколько я неспособна сейчас справиться с
существующими проблемами. Я подросток. Ребенок. Я могу лишь жаловаться, сетовать и
пенять на судьбу. Что вы от меня хотите? Чего ждете?
Я совершила ошибку, натворила кучу глупостей, но ведь дети всегда ошибаются. Им
можно простить оплошности. Можно закрыть глаза на частые промахи. Можно!
Тогда почему внутри что-то рвется наружу? Почему так плохо?
Я сворачиваюсь в клубок, и беззащитно зажмуриваюсь.
Не считаю себя верующей, но мне кажется, что когда-нибудь я отвечу за свои ошибки. В
жизни на удивление часто действует правило «бумеранга». Если ты причинил кому-то зло, оно непременно к тебе вернется. Возможно, сейчас, возможно, чуть позже. Но рок никого
не обойдет стороной, так как равновесие и справедливость – есть гарантия нашей жизни.
Иначе, все бы мы уже давным-давно сошли с ума от бессмысленной свободы и
безнаказанности.
Кто знает, может, уже сейчас рок навис надо мной, и я расплачиваюсь за свои ошибки.
Я одна. Я одинока. Никого нет рядом, и никто мне не поможет. А даже тот, кто захочет – не
сможет этого сделать, так как мои ошибки непростительны. На них нет оправдания,
следовательно, нет и способа помочь.
Выходит, моя расплата заключается в одиночестве. Мне предстоит справиться со всем без
чьей-либо опоры, самостоятельно. И это самое сложное, так как чувствовать себя чужим и
ненужным очень больно для любого человека.
Даже для меня.
ГЛАВА 12. ФАЛЬШИВКА.
Я плачу. Я сильно плачу, трясусь, дрожу, не могу контролировать себя. Вытягиваю вперед
руки и крепко прижимаю к себе Лешу.
- Нет! – прошу я. – Пожалуйста, не надо!
- Рано или поздно это со всеми происходит.
- Но не с тобой.
- И со мной тоже.
- Но почему?
- Потому что пришло время, - Астахов поглаживает мою спину. – У нас есть ещё несколько
часов.
- Несколько часов? – ужасаюсь я. – И ты так спокойно об этом говоришь?
- А как я должен говорить?
Парень отстраняется, и серьёзно смотрит мне в глаза.
- Будь сильной, - приказывает он.
- Но я не могу.
- Ты должна.
- Леша, я…, - Астахов уходит. Внутри всё сжимается. – Нет, - шепчу. – Нет! Постой.
Подожди! – друг отдаляется от меня всё дальше. – Не покидай меня. Пожалуйста!
- Кобра, - я испуганно вздрагиваю и вижу перед собой маму. Она в черном костюме, бледная, и она только что назвала меня по прозвищу. – Пойдем со мной.
- Куда?
- Пойдем.
Мама тянет меня к каким-то длинным, бесконечным столам. Вокруг них скопились люди, в основном женщины. Они режут фрукты, овощи, колбасу. Раскладывают на тарелки
бутерброды, грибы и канапе.
- Помогай, - приказывает мама, уходит, и я сглатываю. Вытираю слезы, осматриваюсь.
Вдруг вижу вдалеке Киру. Бегу к ней.
- Эй, - я едва не врезаюсь в блондинку. Та пьет виски из чашки. Кажется, это мамин
любимый сервиз. – Мы должны что-то придумать!
- Ты чего такая нервная? – удивляется подруга. – Давай лучше выпей со мной, расслабься.
- Да, не собираюсь я расслабляться!
- Господи, Лия. Утихомирь пыл. Что никогда не была на похоронах?
- Очнись! – визжу я. – Это Лешины похороны! Леша скоро умрет!
- И что? Все умирают.
- Издеваешься?!
- Милая моя, - Кира отставляет чашку, кладет мне на плечи холодные руки. – Ты ничего не
сможешь сделать. Такова жизнь.
- Нет!
Я сбрасываю ладони подруги, бегу как можно дальше от неё. Натыкаюсь на маму, резко
поворачиваюсь к ней спиной и несусь в сторону актового зала. Тут тоже много людей. Мои
одноклассники сидят на предпоследнем ряду, Трубецкая машет рукой, подзывает меня к
себе. Я нехотя приближаюсь.
