Я тянула время, заливала, что у Фила очень важная работа, которую он должен сдать, он загружен по уши, поэтому не может найти время познакомиться. Но мать подозревала, что все это брехня, я с ужасом ждала, когда нарыв лопнет. Каждый день, пока не грянул гром, я воспринимала, как подарок. Думать о матери не хотелось, мысли о ней угнетали меня и мешали быть счастливой.
Всякий раз, когда я звонила ей, шел обычный возмущенный гундеж о том, что нельзя жить без телефонной связи: случись что – меня не разыскать, и о Филе: когда же он освободится, не может быть, чтобы он был занят двадцать четыре часа в сутки. Напряжение росло.
«Вечера за кремовыми шторами» закончились. Мы с Филом не расстались, и шторы никуда не делись. Просто приближались белые ночи, на улице прибавилось света, а в квартире у Фила все равно царил мрак, и шторы по-прежнему приходилось задергивать, потому что из окон двора-колодца пялилась на нас не одна Мальвина. Отопление не спешили отключить, было душно. Зимний уют давил на психику, но Фил не замечал этого, привык существовать в нездоровой, ватной обстановке.
Приближалась весенняя сессия, а зимнюю я так и не сдала, Фил тоже запустил свои дела и, видимо, это его сильно удручало, он часто упоминал о них. Когда он готовился к лекциям и вообще что-то свое делал, ему требовалось уединение, и он выгонял меня из комнаты в спальню или на кухню, где я пыталась заняться учебниками, но в голову ничего не шло. А еще мы стали больше гулять по окрестным улочкам – каменным коридорам. Хотелось воздуха и света.
Так бывает, вроде бы ни с того ни с сего случается хорошее настроение, и не просто хорошее, а упоительно кайфовое, беззаботное, когда все вокруг кажется прекрасным, а будущее чертовски многообещающим.
Это было в последние дни апреля, я шла с работы к себе, на Уделку. Стояло благостное тепло, солнце сияло, небо синело, птицы звенели, и я была совершенно свободна. Мне не надо было думать, что приготовить на ужин, я расслабилась, потому что могла быть сама собой, не следить за каждым своим словом, мне вообще говорить не требовалось – Фил уехал в Москву на два дня. И, оказывается, я очень соскучилась по своему дому.
Поначалу я обошла комнаты, кухню, даже в ванную заглянула, будто вернулась из долгого странствия, хотя бывала здесь достаточно часто, чтобы полить цветы. И каждый раз я замечала следы посещения матери. Свои вещи она вывезла, а теперь являлась в надежде хоть что-нибудь узнать обо мне, она ведь тоже искала мои следы, а может, рассчитывала застать меня здесь. Заходила она, естественно, после работы, не через город же ездить, чтобы меня подстеречь, а я не идиотка, чтобы приходить в это время.
У меня была банка «Завтрак туриста», поставила кипятить чайник, и вдруг услышала урчанье холодильника. Я помнила, что отключала его, там ничего не было. Открыла дверцу – материнские заготовки – огурцы и закатанный в банку салат из болгарского перца, а в морозилке коробка пельменей. Как стояла, так и села. И такое печальное чувство меня охватило, что не передать. Жалость и раскаяние. Зачем мне все это! Зачем ее забота, я – отрезанный ломоть! Меня и так постоянно мучают угрызения совести, она хочет, чтобы я вообще погрузилась в мировую скорбь? Пельмени вернула в морозилку, дверцу холодильника закрыла. Ничего не трону, буду гордой. Однако пельмени не шли ни в какое сравнение с «Завтраком туриста», они действовали на психику, и так взбаламутили мое воображение, что я решительно поборола гордость. На коробке было написано: «Колпинские пельмени». А ниже: «Если будешь есть пельмени, станешь вечно жить, как Ленин».
Сварила пельмени и устроилась перед телевизором в материнской комнате с балконом, ведь у Фила телевизора не было, он считал, что по ящику показывают пошлятину и похабень. Родной дом, пельмени с уксусом, дурацкая передача по телику, ощущение комфорта – и куда делись муки совести?
Несмотря на вечер, в комнате было светло. Листва в парке пушилась и порхала. И пока она не превратилась в зеленую шапку и не накрыла парк, можно было видеть ближние тропинки и кто по ним идет. А шел по тропинке парень с сенбернаром. Всех здешних собак я знала, сенбернар был один. И хозяина я знала, его прозвали Сенбернарыч. Либо это была незнакомая собака, либо Сенбернарыч не смог выгулять свою. Хотя этому парню тоже подошла бы кликуха Сенбернарыч, такой у него был добродушный вид и пшеничная копна волос. И я обрадовалась парню с собакой, как всему своему, окружающему, вышла на балкон и помахала ему. Наверное, он услышал звук открываемой двери, поднял голову, увидел меня и помахал в ответ. И вдруг мне захотелось сделать свою жизнь еще светлее и радостнее. Я вымыла балконную дверь, а потом ловила кайф у телевизора.
