– Дорога, не скажу куда… – загадочно проговорил Фил.
Мы пошли по шпалам, и Фил увидел в высоком кустарнике железнодорожный светофор, который его тоже удивил. Второй светофор стоял в конце бывшей железки, которая прерывалась недалеко от проспекта. Мы обогнули наш дом со стороны парка, и тут Фил схватил меня за руку.
– Смотри!
Я знала этот световой эффект, оптический обман: когда солнечный свет определенным образом падал на стекло светофора, оно загоралось красным светом.
– Он меня не пускает в твой дом!
Я похлопала по ржавой железной ноге светофора и сказала:
– Не волнуйся, это свои.
Не знаю, почему Филу все так нравилось в этот день, ведь он Париж видел, он Мачу-Пикчу видел! А еще он заинтересовался ресторанчиком в парке, сказал, что тот похож на старую дворянскую усадьбу и предложил зайти поесть. Я его с трудом оттуда утащила, попробовав запугать тем, что там нынче криминал окопался (это правда), а когда он не запугался, сказала правду: там посудомойкой подрабатывает соседка, дочь Тифона и Ехидны, которая за мной шпионит и докладывает матери. Она на пенсии недавно, рассказывала, что работала в НИИ целлюлозно-бумажной промышленности ответственным секретарем, а на самом деле – завхозом. Заложила ее другая соседка, которая по воле случая работала в том же НИИ.
Фил всем живо интересовался, и очарование этого дня не исчезло, когда добрались до квартиры. Не знаю, что он ожидал увидеть, но ему явно понравилась старая, пережившая войну, мебель из бабушкиного деревянного дома и старые семейные вещи, вроде кованой этажерки для цветов и фарфоровой супницы с лепными розочками (когда-то мною отбитыми и мамой приклеенными), и портреты моих предков, в общем, вся обстановка и чистота. И большая балконная дверь, и море весенней зелени внизу. Я открыла дверь, мы вышли на балкон, и тут случилось чудо. В небе, прямо на нас, летел клин журавлей, а за ним второй, третий… Они летели и летели. Мы слышали их торжествующе-нетерпеливое курлыканье, как скрип несмазанной телеги, они летели на север гнездоваться, и уже были близки к цели.
Фил был потрясен, он даже не сразу понял, что происходит, и кто это. Он спрашивал, видела ли я когда-нибудь такое? Видела не один раз, но не из квартиры. А он никогда не видел и не слышал, как они кричат. Я даже не думала, что на человека, побывавшего в Перу, могут произвести такое впечатление летящие журавли. Но, честно говоря, я и сама в тот день смотрела на Уделку новыми, его глазами.
Я поставила чайник, а Фил все ходил по квартире, останавливался то у окна, то у стеллажа, то у балконной двери, рядом с которой стоял письменный стол, и вдруг сказал:
– Хотел бы я здесь работать. Здесь так светло и так много воздуха.
У стены, напротив балкона и ногами к нему, стояла широкая мамина, а теперь моя тахта. На ней хорошо было засыпать и легко просыпаться, потому что перед глазами небо, плывут облака и разыгрываются всякие небесные фантасмагории. Фил лег на тахту и уставился в небеса, а потом потянул меня за руку, завалил на тахту, и мы самозабвенно, как в первые дни нового года, предавались любви, а потом лежали, смотрели в голубизну, и Фил сказал:
– Я хочу здесь жить.
А я, помолчав, ответила:
– Для этого тебе придется на мне жениться.
Он надолго замолчал, и, когда я уже не ждала никакой реакции, произнес:
– Вопрос подлежит рассмотрению.
А еще Фил, видимо, не ожидал, что наш дом полон книг. Их собирали еще дед с бабкой, потом мать. Когда-то бабушка принесла из школьной библиотеки списанные книги, в основном, классику, и отдала в переплет. Также она в свое время переплела подшивки послевоенного «Крокодила», «Вокруг света» и еще какие-то, но эта макулатура лежала на антресолях. Были у нас и дореволюционные издания – Уайльд, Достоевский, Пушкин и собрание сочинений Жуковского. Хотя мы не из дворян, но я думаю, мы из разночинной интеллигенции или что-то в этом роде.
На следующий день было холодно, и выпал снег, но вскоре растаял. Затем потеплело, зацвела черемуха и вишня, за ними яблони, сирень, каштаны. Уделка превратилась в сплошной сад. Как раз в это время в каменный двор-колодец у Фила, куда выходили окна его кабинета, завезли помойный бак и, похоже, увозить не собирались. Воспарили запахи, полетели мухи. Я затянула форточки сеткой, но от запаха она не спасала, а мухи проникали, наверное, с лестницы. Когда кто-нибудь бросал в бак узел с мусором, оттуда взмывала стая голубей и облако смрада. Фил негодовал: где местные активисты, почему не пишут жалобы. Но, видать, у активистов окна выходили на улицу, а иметь под боком помойный бак им было удобно.
Об Уделке Фил не вспоминал, и о свете, и о клине журавлей, а существенный вопрос, который по его словам подлежал рассмотрению, не поднимался. Как вдруг, будто и не было долгой молчаливой паузы, он спросил:
– Когда будем жениться?
Я насторожилась.
– Это что, предложение?
– Это вопрос, который я выношу на обсуждение.
