И мы стали обсуждать этот вопрос. Во-первых, нужно было подать заявление в загс, во-вторых, настало время познакомиться с моими родичами, после чего переехать на Уделку. Таковы ближайшие планы. А еще у Фила были условия: никакой свадьбы, платья с фатой и никаких детей. То есть первое время, первые годы, потому что иначе весь его научный труд и грядущая экспедиция в Перу полетят к чертовой матери. Он сказал: ты еще молода, я не стар, все впереди, мы успеем.
О чем речь? Никаких проблем. Фата – пошлость. А за безопасным сексом мы и сейчас строго следили, чтобы ни-ни, потому что абортов нам не нужно.
Заявление в загс подали. Запись должна была состояться в середине августа, но неожиданно приемщица сказала: «А хотите, распишем вас в середине июня? Есть место, сегодня заявление забрали». Мы хотели.
Семейный обед у родителей в смысле харчевки превзошел все мыслимое, однако прошел натянуто. Мать задавала не очень тактичные вопросы о том, как мы собираемся строить жизнь, хотя могла бы заткнуться, поскольку у нее своя жизнь, а у нас – своя. А еще Фил и возраст свой назвал, и количество жен и детей не утаил, от чего мать прямо-таки перекосило.
– А что, разве Лиза вам не говорила? – наивно спросил он.
– По-моему, она была не в курсе, – сухо отозвалась мать.
Викентий все допытывался, сколько языков знает Фил, и я боялась, что он брякнет про рыбу, всплывшую в Англии и изрекшую пару матерных слов, которые ученые почему-то так и не смогли расшифровать. Однако он всего лишь попросил Фила сказать что-нибудь на языке инков. И Фил сказал.
Но даже не в этой первой встрече дело, а в том, что мать и отчим с Филом не стыковались, и я чувствовала, они никогда не полюбят друг друга, они не интересны друг другу. Как это печально. Но не смертельно.
Уже на следующий день, а было это вечером, мы с Филом взяли такси, загрузили туда его коробки с книгами и папками и переехали на Уделку. Тут я узнала, что комнату с балконом Фил забирает под кабинет. Что ж, я не против. Первым делом мы вынесли из комнаты телевизор, который я любила смотреть, лежа на тахте. Потом расчистили на стеллаже четыре полки, и полночи он расставлял свои книги, а художественную и материнскую литературу по специальности, которая там стояла, а также все, что было в ящиках письменного стола, Фил перенес в другую, мою старую комнату. Наши с мамой книги, я распихала в нижние ящики комода и кухонного буфета, потеснив посуду. Конечно, семейная жизнь требует перемен и компромиссов.
Так началась новая дивная жизнь, второй медовый месяц, словно всколыхнулась, обновилась и расцвела в нас первоначальная страсть. Сплетенье рук, сплетенье ног! В парке неистовое пение соловьев, слышное в открытую дверь балкона. В постели я стала гораздо раскованнее, но достичь завершающего этапа никак не получалось. Я могла бы сравнить себя с альпинисткой. Раз за разом я совершала восхождение, но вершина не была покорена. Меня это не расстраивало. Все впереди. Я, будто бы шутя, говорила Филу: «Ты работаешь для результата, а я для процесса». Однако потом я поняла, ему будет спокойнее, если у меня тоже появится результат, тем более, так я буду выглядеть настоящей женщиной. И я стала имитировать результат.
Никогда еще белые ночи не были так хороши. Мы занимались любовью, а утром смотрели из постели, как розовеет рассвет, как катятся по небу облака. Мы ходили за железнодорожные пути, в большой запущенный парк «Скворечни» – психбольницы имени большевика Скворцова-Степанова, непонятно каким макаром к ней относящегося, потому что основал больницу не большевик, а Александр III. Поначалу Фил никак не хотел туда ходить, но потом ему даже понравилось: психов на улицу не выпускали, зато здесь были старинные больничные корпуса, пригодные для сериала о Шерлоке Холмсе, и деревянная церковь, в которой еще недавно помещался больничный склад, а теперь она стояла в запустении и ждала ремонта, ее собирались вернуть верующим.
Парков для гуляния, не считая Сосновки и Удельного, в окрестностях много. Озерки, Шувалово, Шуваловский парк, парк Лесотехнической и Политехнической академий, сад дачи Бенуа, а скверов и садиков – не сосчитать!
Пешком ходили до Суздальских озер, где на песчаном берегу высилась колоннада сосен, веяли древними поверьями упругие шелка Незнакомки, мелькала ее шляпа с траурными перьями, где стояла дача, в которой был убит поп Гапон. Сюда наша Совушка приводила нас, кружковцев, к замечательному старику, краеведу, и он рассказывал много такого, о чем в путеводителях не прочтешь.
Мне так хотелось, чтобы Филу понравилась Уделка, и она ему нравилась, а мне это как маслом по сердцу. Он говорил: в городе сутолока и шум, а сюда приезжаешь – покой и благодать, отдыхаешь душой. Здесь и пахнет не выхлопными газами, а скошенной травой.
