– Тебе, должно быть, не терпится вернуться к прежней жизни, – предполагаю я.
Он с прищуром смотрит на меня:
– Не настолько, чтобы убить отца, если вы на это намекаете.
– Почему ты считаешь, что я это имею в виду?
– Слушайте, не буду отрицать, что не хотел приезжать сюда. Но когда позвонила мать и рассказала об аварии, я вылетел первым же самолетом. Я внимательно слушал все, что говорил нейрохирург. Так что я просто пытаюсь сделать то, чего хотел бы от меня отец.
– При всем уважении, но после шести лет без какого-либо общения почему ты так уверен, что можешь судить о его желаниях?
Эдвард поднимает взгляд:
– Когда мне было пятнадцать, перед тем как уехать в глушь, отец написал записку, где давал мне право принимать медицинские решения от его имени, если сам будет не в состоянии.
Для меня это новость. Я поднимаю брови:
– У тебя сохранилась эта записка?
– Сейчас она у моего адвоката.
– Для пятнадцатилетнего подростка это большая ответственность, – замечаю я.
В один миг я не только узнаю, хотел ли Люк Уоррен прекратить жизнеобеспечение. Я знакомлюсь с его родительскими навыками. Вернее, с их отсутствием.
– Я знаю. Сначала я не хотел соглашаться, но мать не могла даже думать, что он уезжает на два года. Ее это жутко расстраивало, а Кара была еще совсем маленькой. Иногда, пока отца не было, я лежал в постели и надеялся, что он умрет там, с волками, только бы мне не пришлось принимать такое решение.
– Но сейчас ты готов его принять?
– Я его сын, – просто отвечает Эдвард. – Никто не хочет принимать такие решения. Но ведь это происходит не в первый раз. Я хочу сказать, что отец всегда хотел получить от семьи свободу уйти туда, куда мы не хотели его отпускать.
– Но ты же знаешь, что у твоей сестры другое мнение.
Он вертит в пальцах пакетик сахара:
– Хотел бы я верить, что скоро отец откроет глаза, придет в себя и поправится… Видимо, у меня недостаточно богатое воображение. – Эдвард опускает глаза в пол. – Когда я только приехал, в палату постоянно заходили люди, чтобы поговорить о состоянии отца, и я все время понижал голос. Как будто он спит и мы можем разбудить его. Но знаете что? Я мог бы орать во всю мочь, и он бы не шелохнулся. А сейчас прошло одиннадцать дней… Что уж теперь. Я больше не понижаю голос.
Пакетик с сахаром выскальзывает у него из рук и приземляется на пол рядом с моей сумкой. Эдвард наклоняется, чтобы поднять его, и замечает в сумке экземпляр отцовской книги.
– На дом задали ознакомиться? – спрашивает он.
Я достаю из сумки «Одинокого волка».
