В зале суда союзы образуются естественным образом. Когда мы входим в суд по делам опеки, адвокат больницы уже сидит за столом слева. Рядом с ней нейрохирург.
За столом справа – Кара и ее адвокат.
Я сразу же заворачиваю Эдварда к столу больничного адвоката.
Последней входит Хелен Бедд, временный опекун. Она смотрит на рассадку и благоразумно устраивается между столами, в пространстве, разделяющем Эдварда и Кару.
Джорджи сидит в ряду позади меня.
– Привет, детка, – говорю я, перегибаясь через перила, чтобы быстро поцеловать ее. – Как дела?
Она смотрит на дочь:
– Весьма неплохо, учитывая обстоятельства.
Я знаю, что она имеет в виду. Сегодня утром, пока Кара завтракала овсянкой с соком, а Джорджи готовилась отвезти ее в больницу, а затем в суд на встречу с адвокатом, я перехватил батончик мюсли и поехал к дому Люка Уоррена, чтобы забрать своего клиента. Мы с женой не можем говорить о процессе, потому что примкнули к разным лагерям. Кажется, наш брак стал похож на диаграмму Венна, и единственное общее пространство между нами сейчас заполнено неловким молчанием.
Не следует считать, что я не задумывался о собственных мотивах в этом процессе. Я представляю интересы Эдварда, но, вероятно, не стал бы браться за дело, если бы не отчаянные просьбы Джорджи вытащить его из полицейского участка. С профессиональной точки зрения я хочу победы для своего клиента… Но возникает вопрос: действительно ли я верю в право Эдварда принимать медицинское решение за своего отца, или дело в том, что я знаю, какое решение он примет? После смерти Люк Уоррен исчезнет из нашей жизни. Он никогда больше не встанет между мной и Джорджи. Если же, с другой стороны, его переведут в учреждение длительного ухода и роль опекуна достанется Каре, Джорджи будет продолжать играть значительную роль в жизни бывшего мужа – по крайней мере, до тех пор, пока Каре не исполнится восемнадцать. А может, и дальше.
Эдвард снова одет в отцовскую клетчатую куртку. Думаю, в его глазах она уже превратилась из верхней одежды в талисман. Когда Кара видит куртку на брате, ее глаза округляются и она приподнимается со своего места, но адвокат тянет ее вниз и что-то яростно шепчет на ухо.
– Ты помнишь все, что я тебе говорил? – вполголоса спрашиваю я Эдварда.
Он дергает подбородком и кивает.
– Сохранять спокойствие, – повторяет он. – Несмотря ни на что.
Я закономерно ожидаю, что его постараются представить вспыльчивым человеком, принимающим необдуманные решения. Кто еще способен уйти после ссоры из дома и переехать в Таиланд? Или, расстроившись поворотом событий, выдернуть вилку аппарата ИВЛ из розетки? Против нас играет и то, что, хотя уголовное обвинение снято и не может быть предъявлено в суде как доказательство, мы живем в маленьком городе. Все знают, что сделал Эдвард.
Я должен повернуть факты так, чтобы он выглядел ангелом милосердия, а не сердитым блудным сыном.
Секретарь оглядывает собравшихся за столами.
– Народ, вы все готовы? – спрашивает он. – Всем встать, председательствует досточтимый Арман Лапьер.
Я никогда раньше не выступал перед этим судьей, но хорошо осведомлен о его репутации. Он считается чутким человеком. Настолько чутким, что ему трудно вообще принимать какие-либо решения. Во время обеда он часто покидает здание суда и идет вниз по улице к католической церкви Пресвятого Сердца, где возносит молитвы о вовлеченных в спор сторонах и просит направить его на верный путь.
В облаке черного цвета входит судья – черная мантия, черные туфли, черные как смоль волосы.
