Одинокий волк полностью

Хотела бы я потом рассказывать, что в этот миг отец открыл глаза, одним вздохом позвал меня и мы дождались своего хеппи-энда, но это не так. Отец по-прежнему лежит в той же позе, что и день назад, когда я видела его в последний раз. Если уж на то пошло, он выглядит еще более осунувшимся и прозрачным, как будто уже превратился в иллюзию.

Может статься, я обманываю себя. Вероятно, я единственный человек, который смотрит на отца и ждет чуда. Но я должна. Ведь иначе получится, что в ту ночь он сказал правду.

Думая о Цирконии, я забираюсь на кровать и ложусь. Прижимаюсь к отцу, такому теплому, надежному и знакомому. В горле начинает колоть, будто я проглотила кусочек кактуса. Под ухом раздается мерный стук.

Как я должна заставить себя поверить, что он не вернется, если слышу биение его сердца?

Когда отец спасал волчат, отвергнутых Местав, – братьев маленькой Миген, умершей по дороге к ветеринару, – ему приходилось учить их вести себя как семья без помощи биологической матери. Застенчивого Кину, умного Киту и наглого крепыша Ноду. Но несмотря на всю смелость Ноды, он боялся молний. Всякий раз, когда надвигалась гроза, он волновался, и отец успокаивал его единственным доступным способом – брал на руки и прижимал к груди. Конечно, в четыре недели это было легко. Но когда он вырос, стало сложнее. Я часто смеялась, глядя, как суровый волк карабкается на грудь отца, чтобы услышать биение его сердца.

Оказаться в его положении самой вовсе не смешно.

Я закрываю глаза и представляю отца в те времена, когда он нянчился с волчатами, а я стояла у забора и смотрела на них.

– Зачем учить их играть? – спросила я. – Разве они сами не умеют?

Отец выставлял зад в воздух, пригнувшись в хищном поклоне, – из этого положения волк мог прыгнуть на шесть футов в любую сторону. Каждый раз, когда возня и кувырки становились слишком буйными, он падал в этот поклон, и все останавливались и повторяли его позу.

– Семья может устраивать потешные бои, но они должны знать, когда остановиться. Я учу их равновесию, – объяснил отец. – Я учу их не убивать друг друга.

Я понимаю, что для своей волчьей семьи был диковинкой. Иногда я просыпался оттого, что на меня набрасывалась волчья туша весом под сотню фунтов, только чтобы посмотреть на мою реакцию. Когда стая отправлялась на охоту и брала меня с собой, они делали неожиданные повороты перед моим носом, пытаясь проверить, собьют ли меня с толку, как будто хотели выяснить все мои недостатки, прежде чем это сделает враг. Оглядываясь, я понимаю, что играл роль, схожую с похищенным инопланетянами человеком: они хотели знать, с чем придется столкнуться, когда наши миры и территории начнут сливаться друг с другом.

Однажды летом альфа в сумерках повела охотников куда-то на юг. Нас с молодым волком и его сестрой, патрулировавшей по периметру территории, на охоту не взяли. Стояла невыносимая жара; я то и дело ходил к ручью, чтобы намочить голову, а когда возвращался на нашу поляну, дремал под гудение комаров и низкие смешки лягушек-быков. Хотя я знал, что нужно держаться начеку, как мой товарищ, жара и влажность усыпили бдительность и инстинкты.