В другом проходе женщина, везущая малыша в тележке с продуктами, попросила Люка достать для нее коробку с верхней полки. Люк подчинился, вытянувшись во весь рост и расправив плечи, чтобы достать крем для зубных протезов. Я совершенно уверена, что дама не собиралась его покупать. Тогда меня даже забавляло наблюдать, как незнакомок притягивает к моему мужу словно магнитом. Я предположила, что все дело в его мускулистом телосложении, пышной гриве волос или в каком-то волчьем феромоне. «Они чувствуют, что я могу их защитить, – совершенно серьезно объяснял Люк. – Поэтому их и тянет ко мне».
Но рядом с полками, где продавалась парфюмерия, Люк чуть не упал – настолько его ошеломила и вывела из равновесия волна ароматов, которые просачивались сквозь упаковку и атаковали обоняние.
– Все в порядке, – утешила я, помогла ему выпрямиться и отвела в безопасное место рядом с кукурузными хлопьями.
– Поверить не могу, – произнес он, уткнувшись мне в плечо. – Я могу убить оленя голыми руками, но пена для ванны стала моим криптонитом.
– Со временем все изменится, – пообещала я.
– Джорджи, – сказал Люк, – обещай мне, что останешься прежней.
А сейчас я смотрю на Люка, чья кожа превратилась в восковую оболочку. Его глаза закрыты, а рот безвольно обвис вокруг трубки, которая за него дышит. Бог, низвергнутый обратно в смертную жизнь.
Я тянусь к его руке. Пальцы ватные, а кожа сухая, как осенние листья. Мне приходится самой сжать его руку вокруг своей и поднести к щеке.
– Сукин ты сын, – говорю я.
<p>Люк</p>Только одно существо могло оторвать меня от волчьей семьи, и это человек. Сегодня вмешательство человека пришло в виде репортера из «Юнион лидер» в сопровождении фотографа. По мере того как посетители приходили в Редмонд и находили там меня живущим со стаей, рос ажиотаж, а вместе с ним росло и число туристов, приезжавших посмотреть на меня своими глазами. Каким-то образом об этом стало известно крупнейшей газете в Нью-Гэмпшире.
От меня не ускользнула ирония: ведь именно так мы познакомились с Джорджи. Однажды я уже оставил волков ради нее. Теперь мне снова придется покинуть их из-за репортера. С каждым днем их становилось все больше – некоторые приходили с телекамерами, – и все они жаждали получить интервью у человека, которому довелось пожить в дикой стае. Кладен, Сиквла и Вазоли в последнее время стали пугливыми и раздражительными – и не без причины. Волки могли отчетливо читать сигналы, посылаемые этими людьми: они жадные и эгоистичные и чего-то хотят от меня. В дикой природе с любым этим репортером обошлись бы как с незваным хищником: стая накинулась бы на него, защищая собрата.
Но такая преданность семье простиралась в обе стороны, и я знал, что не могу допустить, чтобы привычное течение жизни волков нарушалось из-за меня. Поэтому я оставил вольер, и на меня тут же обрушился град вопросов и вспышки фотоаппарата.
«Вы действительно жили в дикой природе?»
«Чем вы питались?»
«Вам было страшно?»
«Как вы пережили канадскую зиму?»
«Что заставило вас вернуться?»
Именно последний вопрос сломил меня, потому что я больше не принадлежал этому миру. И хотя, будь моя воля, я бы не моргнув глазом вернулся в лес и попытался воем позвать свою стаю, не было никакой гарантии, что сумею их отыскать или что меня примут обратно.
