Вряд ли кто-то будет в восторге, узнав, что у отца роман на стороне.
Во-первых, придется представлять отца занимающимся сексом, а это само по себе отвратительно. Во-вторых, это значит, что вы вынуждены встать на сторону матери, потому как она, несомненно, пострадавшая сторона. И в-третьих, вы будете поневоле задаваться вопросом, чего же вам недостает, чтобы заставить отца задуматься, прежде чем вонзить кол в сердце семьи.
После того как я услышала эту новость, у меня такое чувство, будто в горле засела заноза, но совсем по другой причине, чем можно предположить. Я чувствую – и знаю, как безумно это звучит, – облегчение. Значит, я не единственная, кто с маху сел в лужу.
Мать сказала, что в глазах отца я идеальна, но она ошибается. Так что, может быть, мы сумеем быть неидеальными друг для друга.
Я сажусь на свидетельское место и оказываюсь напротив Эдварда. Я все время думаю о том, что сказала мать, – как он пытался защитить меня, уйдя из семьи. По-моему, ему следует пересмотреть свои понятия об альтруизме. Он спас нашу семью, пропав из моей жизни? С таким же успехом можно сказать, что он хочет убить отца только из соображений гуманности.
«Все совершают ошибки», – сказала мать.
В начальной школе у меня был друг, чья семья выглядела настолько идеальной, словно только что сошла с рекламного плаката. Они не забывали о днях рождения друг друга, и, клянусь, братья и сестры никогда не ссорились, а родители вели себя так, словно повстречались этим утром и влюбились с первого взгляда. Это было как минимум странно. Они казались пластмассовыми куклами, и я поневоле задавалась вопросом, что происходит, когда зрители в моем лице удаляются и им не перед кем разыгрывать шоу.
Моя семья, с другой стороны, состояла из отца, предпочитавшего общество диких животных, матери, которая иногда ложилась спать с головной болью, хотя мы знали, что она плачет, оплачивающего счета пятнадцатилетнего мальчика и меня – ребенка, симулировавшего рвоту в День Сэди Хокинс[4], чтобы не идти на танцевальную вечеринку в школе, куда все девочки пригласили пап. А мне хотелось остаться дома из-за болезни и никого не огорчать.
Я задаюсь вопросом: что же делает семью семьей? Вовсе не то, что они никогда не ошибаются, а наоборот, дают второй шанс любимым людям, которые в чем-то оступились.
И опять, когда меня пытаются привести к присяге, я не могу этого сделать, потому что правая рука по-прежнему крепко примотана к телу. Но я все равно обещаю говорить правду.
Циркония неторопливо идет ко мне. Забавно, как уместно она смотрится в зале суда, даже несмотря на сумасшедшие флуоресцентные колготки и желтые туфли на каблуке.
– Кара, – начинает Циркония, – сколько тебе лет?
– Семнадцать, – отвечаю я. – И три четверти.
– Когда у тебя день рождения?
– Через три месяца.
– Где ты жила на момент аварии?
– С отцом. Я живу с ним последние четыре года.
– Кара, как бы ты описала свои отношения с отцом?
– Мы все делаем вместе, – говорю я, чувствуя, как сжимается горло. – Я много времени провожу в Редмонде, помогая ему с волками. Кроме того, я по большому счету веду наше хозяйство, потому что он очень занят своими исследованиями. Мы ездили в поход в Уайт-Маунтинс, и он учил меня ориентироваться на местности. Иногда мы просто проводим время дома. Мы готовим пасту – отец научил меня особому рецепту соуса болоньез – и смотрим фильмы. Но он также первый человек, к которому я иду, когда получаю хорошую оценку за контрольную, или кто-то из учеников меня обижает, или если мне нужен ответ на какой-то вопрос. Почти всем, что знаю, я обязана ему.
И хотя говорю под присягой чистую правду, я чувствую себя виноватой за это признание, ведь мама тоже в зале суда. Думаю, дети всегда ближе к одному родителю, чем к другому. Мы можем любить обоих, но есть тот, кто тебе больше подходит. Я смотрю на то место, где сидела мама, но ее там нет. Неужели она все еще в уборной? Может, ей плохо и мне пора волноваться… Но голос Цирконии возвращает меня в зал суда.
– Что ты можешь сказать об отношениях твоего отца с Эдвардом?
– У него не было отношений с Эдвардом. Эдвард нас бросил.
Но, произнося эти слова, я смотрю на брата. Можно ли злиться на кого-то, если он совершил глупость, но при этом был совершенно уверен, что поступает правильно?
– А как насчет твоих отношений с Эдвардом? – спрашивает Циркония.
