– Мне проще, когда я могу ненавидеть тебя, – признаю я.
– Тебе не за что меня ненавидеть, – говорит Эдвард. – Мы на одной стороне, Кара. Мы оба хотим выполнить желание отца. Только у каждого из нас свое представление о том, чего он хотел бы.
– Почему ты не можешь подождать пару месяцев? И тогда, если ничего не изменится, ты все равно сделаешь, что хочешь. А вот в другую сторону это не работает. Если ты сейчас отключишь его от системы жизнеобеспечения, мы уже никогда не узнаем, мог ли он поправиться.
Эдвард запрыгивает на стол рядом со мной:
– За месяц ничего не изменится.
Я могу перечислить столько всего, что поменяется через месяц. С меня снимут повязку. Я вернусь в школу. Может быть, я даже привыкну к тому, что Эдвард вернулся в Бересфорд.
Я понимаю, что сейчас мы ведем разговор, от которого Эдвард отказался перед тем, как отключил аппарат. Так что это тоже изменилось.
Я поднимаю на него взгляд:
– Мне жаль, что тебя арестовали и посадили в тюрьму.
В ответ он ухмыляется:
– Неправда.
Я пинаю его ногу, раскачивающуюся в такт с моей:
– Ну… может быть, самую малость.
Когда я была маленькой, через город проезжала окружная ярмарка. Родители взяли нас с собой и купили билеты на аттракционы, хотя я до смерти их боялась. Именно Эдвард убедил меня прокатиться на карусели. Он усадил меня на деревянную лошадку и заверил, что она волшебная и может превратиться подо мной в настоящую, но при условии, что я не буду смотреть вниз. Поэтому я не смотрела. Я уставилась на вертящуюся толпу и выискивала глазами брата. Даже когда у меня начинала кружиться голова или казалось, что вот-вот стошнит, круг заканчивался, и Эдвард снова оказывался рядом. Через некоторое время я перестала думать о волшебной лошади и даже о том, как мне страшно, и вместо этого превратила поиск Эдварда в игру.
Наверное, такой и должна быть семья. Карусель, снова и снова возвращающаяся в одно место.
– Эдвард, – говорю я, – можешь меня подвезти?
Если мама и Джо удивляются, узнав, что к отцу меня отвезет Эдвард, то хорошо это скрывают. Ехать всего пятнадцать минут, но поездка кажется намного длиннее. Невзрачная прокатная машина совсем не похожа на старую развалюху Эдварда, а у меня за спиной нет рюкзака, но мы слаженно заняли те же места, как и в детстве, когда брат возил меня в школу. Я переключаю радио, пока не нахожу франко-канадскую волну. Хотя Эдвард шесть лет изучал французский в школе, обычно он развлекался, притворяясь, что переводит для меня скандальные новости о золотой рыбке, найденной в общественном питьевом фонтанчике, или о домашнем осле по кличке Мистер Лефо, которого случайно избрали в городскую комиссию. Я жду, что брат снова начнет переводить, но он только хмурится и переключает на классический рок.
У больницы Эдвард подъезжает к парадному входу.
– А ты разве не пойдешь? – спрашиваю я.
Он качает головой:
– Зайду попозже.
Забавно. Все годы, пока Эдвард отсутствовал, я никогда не чувствовала себя одинокой. Но теперь, после его возвращения, когда я смотрю на отъезжающую машину, меня охватывает грусть.
Медсестры в отделении интенсивной терапии здороваются со мной и расспрашивают, не болит ли плечо. Они сообщают, что мой отец хорошо себя вел, но я не проникаюсь шуткой, поэтому натянуто улыбаюсь и иду в палату.
Он лежит в той же позе, что и при прошлом моем посещении: руки уложены поверх тонкого одеяла, голова запрокинута на подушку.
Здесь отвратительные подушки. Я знаю по собственному опыту. Они слишком пухлые и завернуты в пластиковые наволочки, отчего кожа головы сильно потеет.
Я подхожу к отцу и осторожно поправляю подушку, чтобы шея не выгибалась под таким странным углом.
– Так лучше, правда? – спрашиваю я и присаживаюсь в изножье кровати.
Позади него странная, футуристического вида мешанина из машин и компьютерных мониторов, как будто отец снимается в научно-фантастическом фильме. «Вот было бы здорово!» – думаю я. Если бы он мог общаться, заставляя маленькие зеленые линии на экране подпрыгивать. Крутиться и писать по буквам мое имя.
Пару секунд я на всякий случай внимательно присматриваюсь к мониторам.
В палату входит медсестра. Ее зовут Рита, и у нее есть канарейка по имени Джастин Бибер. На больничном бейдже у нее фотография птицы.
– Здравствуй, Кара, – говорит она. – Как поживаешь? – Потом похлопывает отца по плечу. – А как поживает мой личный Фабио?
Она называет его так из-за прически, вернее, того, что от нее осталось, где волосы не обрили. Наверное, настоящий Фабио – герой с обложки любовного романа, хотя я никогда их не читала. Я знаю его только как парня из рекламы маргарина, которому в другой рекламе врезалась в лицо птица на аттракционе в Диснейленде.
Пока Рита подвешивает новую капельницу, я смотрю на руку отца, лежащую на одеяле, и пытаюсь представить, как она касается женщины, чье лицо уже не могу вызвать из памяти. Я представляю, как он везет ее в клинику на аборт. Она бы сидела на моем обычном месте.
Я наклоняюсь вперед, словно собираясь поцеловать в щеку, но на самом деле пригибаюсь к его уху, чтобы Рита не слышала.
