И вдруг мой кулак сомкнулся вокруг рыбины. Она была не больше шести дюймов в длину, но казалась огромной. Пальцы не могли полностью обхватить окуня, и он продолжал бороться, пытался выплюнуть крючок, хотя тот прорвал горло и торчал из серебристой чешуи. Меня затошнило. Я сжал окуня чуть сильнее, чтобы он точно не ускользнул.
Видимо, я сжал его слишком сильно.
Глаза окуня выпучились, а из-под хвоста брызнули внутренности. В ужасе я выронил удочку и уставился на свою руку, покрытую рыбьими потрохами, и на мертвого окуня, все еще висящего на крючке.
Я ничего не мог с собой поделать и разрыдался.
Я оплакивал рыбу и червя, так бездарно погибших. Я плакал, потому что не справился. Я плакал, потому что думал, что отец больше не захочет ходить со мной на рыбалку.
Отец посмотрел на меня и останки окуня.
– Как ты умудрился? – спросил он, и в этот единственный миг, когда он отвлекся, его собственная леска оборвалась.
Огромная рыба, которую он подтягивал, скрылась в воде.
– Я убил его, – всхлипнул я.
– Ну, ты же все равно собирался его убить, – резонно ответил отец.
Легче мне не стало. Я заплакал сильнее, а отец в смятении огляделся вокруг.
Не он обнимал меня, когда я болел, и не он успокаивал, если мне приснился кошмар, – этим занималась мама. Отец наедине с перепуганным ребенком чувствовал себя настолько же не в своей тарелке, как я – с удочкой.
– Не плачь, – сказал он.
Но я уже перешел грань паники, как иногда случается с маленькими детьми. Кожа горела, а дыхание стало прерывистым стаккато истерики. Из носа текло, напоминая о слизистой чешуе между пальцами, отчего я зарыдал еще сильнее.
Я ждал, что отец обнимет меня. Скажет, что это чепуха и мы обязательно попробуем еще раз.
Вместо этого он выпалил:
– Ты слышал анекдот про крышу? Нет? Ну, в любом случае, наверное, ты еще маловат.
Я не знаю, почему он решил рассказать мне анекдот. Плохой анекдот. Но это было так неуместно, так отличалось от всего, в чем я в тот миг нуждался, что я поневоле утих. Икнул и уставился на него сквозь мокрые ресницы.
– Врач говорит пациенту, что ему осталось жить полгода, – отчаянно выпалил отец. – Но тот не оплатил счет, и врач дал ему еще полгода.
Я вытер нос рукавом, а он снял рубашку, осторожно протер мне лицо и усадил к себе на колени.
– Заходит мужик с сыном в бар, – продолжал отец. – Бармен спрашивает: «Сколько ему?», а мужик говорит: «Рюмки хватит».
Я был слишком мал, чтобы понять хоть что-то. И не могу сказать, что у отца вдруг проснулся доселе скрываемый талант к комедии. Но он обнимал меня, и даже без всякого урока рыбной ловли.
– Я нечаянно, – произнес я, и к глазам снова подступили слезы.
Отец потянулся за ножом, который всегда носил в кармане, перерезал леску и выбросил останки рыбы в воду, чтобы убрать ее с моих глаз.
– А знаешь, почему людоеды не едят бабушек? Потому что они во рту вяжут. – Он вытер руки о джинсы. – Правило рыбалки номер три: что случилось на пруду, остается в пруду.
– Я не знаю анекдотов, – грустно произнес я.
– Мой дед рассказывал их, когда мне становилось страшно.
Я не мог представить, чтобы мой отец, который без особых раздумий боролся с волками, чего-то боялся.
Он помог мне подняться на ноги и взял удочки. Оборванная леска развевалась по воздуху, как сплетенный пауком шелк.
– А твой папа тоже рассказывал тебе анекдоты? – спросил я.
Отец отступил на шаг, но мне показалось, что между нами растянулась целая миля.
– Я никогда не знал своего отца, – ответил он, отворачиваясь.
Видимо, кроме этого, между нами не было ничего общего.
Я сижу в темноте в палате отца, зеленое свечение мониторов у изголовья отбрасывает на кровать тени. Мои локти лежат на коленях, подбородок уперт в ладони.
– А ты знаешь, что Иисусу нравится японская кухня? – бормочу я, но ответа нет. – Потому что Он любит мисо-суп.
Я тру горящие глаза. Сухие. Без слез.
– А ты слышал о дислексике с паранойей? – говорю я. – Он все время боится, что кого-то преследует.
Когда-то давно несмешные анекдоты отвлекали отца настолько, что он переставал бояться. Но у меня этот способ не работает.
Раздается тихий стук в открытую дверь. В комнату входит женщина.
– Эдвард? – немного встревоженно спрашивает она. – Меня зовут Коринн Д’Агостино. Я работаю координатором доноров в Банке органов Новой Англии.
На ней зеленый свитер с вышитыми листьями, а каштановые волосы подстрижены в стиле пикси. С неуместной иронией она напоминает мне Питера Пэна. Но здесь нет ни Неверленда, ни вечной юности.
– Мне очень жаль, что с вашим отцом случилось несчастье.
Я киваю, ведь именно этого она и ждет.
– Расскажите о нем. Чем он любил заниматься?
Такого я не ожидал. Вряд ли стоит спрашивать об отцовских привычках у меня.
– Он все время проводил на природе, – наконец выдавливаю я. – Изучал поведение волков, жил с ними в стаях.
– Это очень необычно, – говорит Коринн. – Почему он решил этим заниматься?
Не помню, чтобы я когда-нибудь спрашивал отца об этом. Скорее всего, нет.
