Я знала, что мой сын – гей, еще до того, как он понял это сам. В нем присутствовала какая-то мягкость, способность замечать детали, а не только весь мир целиком, что отличало его от других мальчиков в детском саду. В их руках палка становилась ружьем или хлыстом. Когда Эдвард брал в руки палку, она превращалась в ложку, чтобы перемешивать печенье из грязи, или в волшебную палочку. Если в игре они с другом наряжались, Эдвард никогда не выбирал роль рыцаря, а охотно играл принцессу. Когда я хотела узнать, не полнит ли меня новое платье, то обращалась за честным ответом не к Каре, а к Эдварду.
Как правило, у людей наподобие моего мужа – мужественных, способных разорвать зубами тушу на куски, сидя между волками, – могут возникнуть проблемы с сыном-геем, но я никогда этого не опасалась. Люк твердо верил, что семья превыше всего. Подобно тому как волки могут сохранять индивидуальность в стае и не доказывать свою значимость ежедневно, так и Люк уважал отличия членов своей семьи. Мы могли не беспокоиться за свои роли. Однажды он даже рассказывал мне о том, как однополые волки делают друг на друга садки во время брачного сезона, и относил это скорее к доминированию и подчинению, чем к сексуальности. Вот почему я была так потрясена, когда Эдвард открылся Люку, а Люк сказал…
Хотя я понятия не имею, что сказал Люк.
Мне известно только, что Эдвард отправился в Редмонд побеседовать с отцом, а когда вернулся домой, то не захотел разговаривать ни со мной, ни с Карой, ни с кем-либо еще. Когда я спросила Люка, что случилось, его лицо залило яркой краской.
– Ошибка, – ответил он.
Через два дня Эдвард исчез.
Сколько я ни расспрашивала его в течение последующих шести лет, он так и не сказал, чем его оскорбил отец. И, учитывая, как иногда работает воображение, неизвестное причинило больше вреда, чем реальность. Я часто лежала без сна, воображая самые отвратительные фразы, которые мог брякнуть Люк, придумывая унизительные выражения и реакцию сына. Вот Эдвард открывает душу… Но какой прием его встретил? Неужели Люк сказал Эдварду, что, если очень постараться, тот может измениться? Или что он всегда подозревал, будто с сыном что-то не так? Поскольку я не знала правды и ни одна сторона не хотела говорить, что произошло, я представляла самое худшее.
Я понятия не имела, что такое полный провал, пока мой восемнадцатилетний сын не уволился из семьи. Я всегда так думала о его уходе, потому что Эдвард оказался слишком умен, чтобы сесть на автобус до Бостона или даже Калифорнии. Вместо этого он взял паспорт из канцелярского шкафа в кабинете Люка и на деньги, вырученные за лето от репетиторства, которые собирался потратить на колледж, купил билет на самолет до места, куда, как он знал, нам было непросто за ним последовать. Эдвард всегда отличался импульсивностью – начиная с детского сада, когда швырнул банку с краской в мальчика, который потешался над его рисунком, а позже, в школе, накричал на несправедливого учителя, не думая о последствиях. Но такого поведения я просто не могла понять. Самым дальним путешествием, куда Эдвард отправлялся в одиночку, был инсценированный судебный процесс в Вашингтоне, округ Колумбия. Что он мог знать о зарубежных странах, поиске жилья и собственном пути в мире? Я пыталась задействовать полицию, но в восемнадцать лет он уже считался совершеннолетним. Я пыталась звонить на мобильный телефон Эдварда, но номер был отключен. Дома я просыпалась среди ночи и на две блаженные секунды забывала, что сын уехал. А потом, когда правда пробиралась под одеяло, цепляясь за меня, как ревнивый любовник, я принималась рыдать.
Однажды вечером я поехала в Редмонд, оставив спящую Кару одну в пустом доме, – дополнительное свидетельство моего плохого воспитания. Люка в трейлере не оказалось, зато там была его ассистентка. Студентка колледжа по имени Рен, у которой на правой лопатке был вытатуирован гигантский волк, работала на пару с Уолтером, чтобы на ночь с животными кто-то оставался, если Люк не жил с одной из своих стай, что в те дни случалось почти всегда. Когда я постучала в дверь, Рен уже завернулась в одеяло и почти заснула. Мне показалось, что я заметила на ее лице испуг – и неудивительно, ведь я приехала разъяренной, – когда девушка указала мне на вольеры. Стояла ночь, и Люк бодрствовал в компании волчьей семьи, борясь с большим серым волком, когда я подошла и встала как привидение у забора. Моего вида оказалось достаточно, чтобы он сделал то, чего я раньше не видела: вышел из роли и стал человеком.
– Джорджи? – настороженно спросил он. – Что случилось?
Я чуть не рассмеялась в лицо: действительно, что случилось? Люк справлялся с отсутствием сына по-своему: он старался держаться поближе к семье, только не ко мне и Каре, а к волчьему братству. Он не задерживался дома достаточно долго, чтобы увидеть, как я ставлю тарелку для Эдварда, когда накрываю на стол, и заливаюсь слезами. Он не присаживался на кровать сына и не обнимал подушку, которая еще пахла Эдвардом.
