Одиссей Полихроніадесъ полностью

Я повиновался, и онъ продиктовалъ мн письмо о томъ, что христіане должны помогать другъ другу, о томъ, что Назли страдаетъ нестерпимо отъ «зврей во образе человковъ», о томъ, что госпожа Полихроніадесъ славится своимъ благочестіемъ и добротою и что Назли желаетъ поступить параманой въ какой-нибудь уединенный и мирный монастырекъ именно въ Загорахъ, гд турокъ вовсе нтъ и гд она можетъ въ монахини постричься.

Я написалъ. Онъ подписалъ и прибавилъ: «Самъ я скверно пишу и не очень грамотно, а ты преусплъ рано и въ риторскомъ искусств, и въ словесныхъ наукахъ. Живи, Одиссей!» Взялъ письмо и ушелъ.

На другой день еще до разсвта Назли, переодтая в старое платье попадьи, жены попа Косты, вышла изъ дома своего тихонько за городъ. Тамъ ждалъ ее попъ и другой молодецъ въ фустанелл съ двумя мулами (денегъ для найма муловъ выпросилъ отецъ Арсеній у кого-то изъ самыхъ скупыхъ архонтовъ). Молодецъ этотъ (скажу мимоходомъ, чтобы порадовать еще разъ твой греческій патріотизмъ) былъ тотъ самый отчаянный юноша, который однажды грозился Бакыръ-Алмазу издали ножомъ, чтобъ ему на праздникъ выдали помощь денежную изъ митрополіи, тотъ самый еще, который былъ слегка раненъ, когда рвался растерзать палача-цыгана посл казни Саида. Несмотря на его буйный и сварливый нравъ, въ немъ было много привлекательнаго, и я самъ любилъ его. Ростомъ небольшой, сложенія вовсе не сильнаго, легкій и ловкій, круглолицый и блдный, какъ большая часть арнаутовъ, блокурый, еще безбородый вовсе, съ очами отважными, онъ ремесломъ былъ просто башмачникъ и кормилъ трудами своими мать и двухъ сестеръ. Онъ былъ всегда веселъ, плъ и плясалъ хорошо, когда у господина Благова на двор собирались молодцы танцовать и консула веселить; онъ былъ изъ первыхъ во всемъ. Это онъ бросилъ стаканъ выше дома и закричалъ, когда онъ не разбился: «крпка Россія»; онъ выбранилъ турецкій обходъ, и за него больше старался господинъ Благовъ, когда ходилъ къ паш просить, чтобы выпустили молодцовъ изъ тюрьмы… Попъ Коста иногда спрашивалъ у него:

— Сынъ ты мой! Яни мой! Мальчикъ мой! Другъ ты мой, когда будемъ турокъ бить?..

— Сейчасъ! — говорилъ Яни и засучивалъ широкіе арнаутскіе рукава свои выше локтей…

Попъ Коста зналъ, кому поручить безпомощную и заблудшую овцу стада Христова, которую не могли или не хотли защитить какъ слдуетъ люди власти и вліянія. И Назли съ охотой доврилась этому герою.

Онъ благополучно отвезъ ее къ намъ въ село Франгадесъ съ письмомъ моимъ. Въ одномъ хану, при всход солнца, отдыхалъ даже вмст съ какими-то турками и разсказывалъ имъ тысячу небылицъ о томъ, что спутница его больная, сестра двоюродная госпожи Полихроніадесъ, жены русскаго драгомана, и здила лчиться въ Янину, къ докторамъ, и теперь возвращается восвояси… И турки говорили имъ серьезно: — Въ добрый часъ! Въ добрый часъ! — И Назли отвчала имъ по-гречески: — Благодарю васъ, ага мой!

Такъ легко и неожиданно просто кончаются самыя трудныя дла, когда придетъ имъ этотъ добрый часъ и когда созрютъ сами собою обстоятельства, помимо воли даже самыхъ сильныхъ людей.

Назли давно уже не Назли. Она даже и не Елисавета, какъ была крещена, а мать Евпраксія. Поживъ недолго у матери моей, она удалилась скоро въ одинъ изъ тхъ небольшихъ горныхъ монастырей нашихъ эпирскихъ, въ которыхъ, какъ въ аонскихъ лсныхъ и пустынныхъ кельяхъ, живутъ по-двое, по-трое монаховъ, а нердко и одинъ всего. Они вс мужскіе, но женщины пожилыя и основательныя допускаются въ нихъ для прислуги и помощи. Сперва Назли мыла тамъ полы и блье у одинокаго старца игумена безъ братіи, готовила ему смиренный обдъ… Здоровье ея въ тишин стало получше. Она желала постричься, и игуменъ, призвавъ двухъ-трехъ другихъ монаховъ со стороны, постригъ ее самъ въ маленькой церкви своей. Мать моя здила смотрть на это пустынное, безлюдное и глубоко-трогательное постриженіе и всегда вспоминала о немъ съ самымъ искреннимъ чувствомъ умиленія и радости.

Не такъ давно (лтъ черезъ пять посл ея обращенія и бгства изъ Янины) я видлъ ее еще разъ. Я прізжалъ съ Дуная въ Загоры и постилъ ее нарочно въ той пустын, куда она скрылась.