Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Естъ тутъ одно обстоятельство важне всего. Между нами будь сказано, вашъ писецъ Бостанджи-Оглу, человкъ знающій прекрасно языки и очень хорошій, очень хорошій юноша, но… онъ не очень опытенъ, неопытенъ, больше ничего. У васъ пока нтъ хорошаго драгомана. Если вы хотите непремнно защищать Одиссея, то я предложу вамъ моего старика (это былъ отецъ Аристида); а если не хотите, скажите, я самъ возьмусь за эту защиту, такъ какъ этотъ Одиссей все-таки сынъ эллинскаго подданнаго, и, если мы даже не достигнемъ того, чтобы люди, которые его побили, были наказаны, то по крайней мр вс узнаютъ, что оскорбленія такого рода не остаются пренебреженными и что на нихъ есть какой-нибудь судъ.

Киркориди сказалъ это все твердо и ршительно. Исаакидесъ, везд преслдуя турокъ, подливалъ масла въ огонь; онъ и греческому консулу, и русскому управляющему внушалъ одно и то же.

— Неужели такая обида останется безъ отмщенія и пройдетъ безъ слда?.. Неужели? неужели?

Г. Бакевъ ршился послать меня въ истинтакъ, но, всегда безтактный, вдругъ неумстно возгордился противъ осторожнаго и умнаго нашего Киркориди и драгомана его не взялъ, а послалъ все-таки Бостанджи-Оглу, мотать тамъ предъ турками своею длинною и острою жидовскою бородкой. Паша уступилъ, призналъ мое право.

Пошли мы… Бостанджи-Оглу моталъ бородкой, сидя рядомъ съ предсдателемъ туркомъ, въ восторг отъ такого почета. Я сидлъ, напротивъ, смиренно на стул съ обнаженною грудью и спиной и показывалъ огромное пятно, которое изъ краснаго уже становилось синимъ и желтымъ.

На старомъ грязномъ диван, который шелъ вокругъ всей комнаты, сидли другіе чиновники и судьи, и вс курили. На другихъ стульяхъ сидли, лицемрно потупивъ глаза, мои оскорбители, — софта и сеисъ… Ихъ допрашивали. Сабри-бей былъ въ числ членовъ и, разумется, не оказывалъ мн никакого особеннаго вниманія и былъ холоденъ.

Предсдатель, медленный турокъ, жирный и невроятно хитрый и опытный, разспрашивалъ поочереди и меня, и моихъ противниковъ… Но явно, что они были научены и говорили очень коротко и просто, что вовсе и не видали меня. Ихъ выпускали обоихъ вмст въ прихожую за занавску, и они совтовались тамъ сколько хотли…

Бостанджи-Оглу предложилъ пригласить докторовъ. Предсдатель на это тихо сказалъ: «Мы и сами видимъ знаки. На что же докторовъ безпокоить… Свидтелей нтъ, сказалъ онъ потомъ, обращаясь къ Сабри-бею, и Сабри сказалъ, кланяясь ему быстро: «Эветъ! эффендимъ».

Потомъ отложили засданіе на цлую недлю, потому что были другія дла; черезъ недлю нашли причину еще отложить; кто-то изъ членовъ былъ боленъ, и были опять боле важныя дла; нашли тло убитаго человка въ ям за городомъ… Деревенскія женщины жаловались, что ихъ тоже избили на дорог солдаты.

Такъ понемногу угасало мое дло, и у всхъ людей начиналъ проходить къ нему интересъ.

Угасало мое дло; угасало, казалось, и дло Назли… Въ то время, когда меня прибили и когда моя комната была полна постителей и друзей, Назли все оставалась въ митрополіи съ разршенія самого паши; митрополитъ боялся или притворялся, что боится ночного нападенія турокъ. Онъ сказалъ паш: «Я продержу ее до утра; но разставьте вокругъ стнъ моихъ аскеровъ». И паша послалъ ему взводъ солдатъ со строгимъ приказомъ гнать всхъ турокъ отъ митрополіи. На другой день Назли освидтельствовалъ, по приказанію паши, докторъ, нашелъ у ней болзнь сердца, и приказано было отдать ее въ больницу, съ тмъ, чтобы къ ней невозбранно имли доступъ духовныя лица обоихъ исповданій.

Тогда попъ Коста, отчаявшись въ помощи консульствъ и видя ея горе и отчаяніе, которое доходило даже до того, что она боялась принимать лкарства и думала, что турки приказали доктору отравить ее, попъ Коста сказалъ ей:

— Знаешь что! Оставь это все; скажи, что ты здорова и раскаялась и останешься впредь навсегда турчанкой. Вернись домой; я иначе сдлаю… На консульства нтъ надежды…

Постилъ ее и отецъ Арсеній и сказалъ то же самое. Постили ее и мусульманскіе ходжи, и она ршилась сказать имъ такъ, какъ научили ее христіане.

— Мн лучше, и я вернусь домой и останусь въ той вр, въ которой столько лтъ жила… Это все сдлала мн болзнь… Отъ нея я потеряла разумъ.

Сказать ей это стоило очень дорого! Она ежеминутно трепетала, чтобы не умереть отъ этихъ, хотя бы и лживо произнесенныхъ ею словъ. «Страшно, страшно, отецъ мой!» говорила она отцу Арсенію и плакала.

У турокъ была радость по этому поводу. Иные прямо въ глаза смялись попу Кост и говорили: «Ушла куропатка изъ рукъ твоихъ!» А попъ Коста отвчалъ дерзко: «Изъ моихъ рукъ ушла, да посмотрю, изъ Божьихъ уйдетъ ли въ дьявольскія. Вотъ вопросъ, ага ты мой».

И точно, не прошло и двухъ какихъ-нибудь недль посл всхъ этихъ событій, какъ однажды вечеромъ вошелъ ко мн попъ Коста и сказалъ:

— Пиши къ матери.

— Что писать? о чемъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.

Но попъ Коста повелительно сказалъ:

— Пиши, христіанинъ ты, человче! — и, указавъ на столъ еще сердите и повелительне, прибавилъ: — Садись, море, садись и не будь вареною вещью… Стыдно!