Одиссей Полихроніадесъ полностью

Я шелъ домой, пылая мщеніемъ. Не боль одна, не воспоминаніе о страх за жизнь мою, который я испыталъ, когда этотъ сильный конюхъ повалилъ меня на мостовую; нтъ, гордость моя, мое самолюбіе было глубоко оскорблено… Какъ! меня, который считалъ себя сыномъ архонтскимъ, меня любимаго и единственнаго сына загорскаго торговца, эмпора58, меня, котораго самъ господинъ Благовъ удостоивалъ брать благоухающею рукою своей за плечо и съ которымъ онъ дружески шутилъ въ Загорахъ… меня избилъ на улиц безграмотный варваръ, обрзанный турокъ, оборванный и вонючій конюхъ… Какъ защититься?.. Какъ отомстить ему? Какъ преувеличить даже мои страданія, чтобъ его наказали строго?.. Въ волненіи моемъ, въ смятеніи и гнв я вдругъ забылъ обо всемъ, что могло меня утшить и ободрить… Я забылъ о томъ, что я потерплъ побои и оскорбленія во имя Христа, заботясь о спасеніи души человческой; я забылъ и о русскомъ флаг, котораго тнь и меня хоть немного осняетъ, ибо хотя я самъ не что иное, какъ жалкій райя, но отецъ мой теперь драгоманъ русскій и уравненъ временно въ правахъ со счастливыми подданными того великаго православнаго Самодержца, котораго сіяющій портретъ грозно красуется въ черкесской одежд на стн нашего загорскаго жилища!.. Я обо всемъ этомъ забылъ и, думая лишь о боли въ груди и спин, сокрушаясь только о стыд моемъ и безсиліи, пришелъ домой къ отцу Арсенію и, свъ въ кухн у параманы, горько заплакалъ…

Когда добрая женщина эта съ участіемъ спросила, что со мной, я показалъ ей царапины на лиц моемъ, молча снялъ одежду и показалъ ей знаки на тл и, закрывъ лицо руками, снова заплакалъ.

На политическія дла у насъ вс люди смышлены и вс понимаютъ ихъ съ быстротою молніи… Парамана тотчасъ же сказала:

— Разднься, ложись скоре въ постель; задавятъ русскіе турокъ за это дло… Будь покоенъ… Только ты больше стони и жалуйся, а я сейчасъ пойду въ консульство.

И, накинувъ платокъ, тотчасъ ушла. Не прошло и получаса, какъ моя комната была полна людей. Отецъ Арсеній сидлъ около моего изголовья и твердилъ: «За Христа, святую вру ты понесъ это, за Христа»… И смялся, и веселился, и бороду свою знаменитую гладилъ. Маноли стоялъ, опершись на саблю, и, приподнимая усы, бранилъ турокъ и называлъ ихъ «необразованные зври». Парамана вздыхала, пригорюнившись у моихъ ногъ; скоро и докторъ Коэвино взошелъ, сверкая глазами и никому не кланяясь и ни на кого не глядя, весь преданный наук и дружб ко мн, склонился надо мной заботливо и ощупалъ мой пульсъ.

Бостанджи-Оглу и тотъ пришелъ, и тотъ былъ внимателенъ и повторялъ: «Видите, видите! Не перерзать ли надо всю эту агарянскую сволочь?»

Сосди нкоторые пришли; даже дти чужія набжали въ отворенныя двери, потому что внучата отца Арсенія извстили ихъ о томъ, что турки «убили нашего Одиссея».

Наконецъ и самъ господинъ Бакевъ показался въ дверяхъ; вс встали и разступились передъ нимъ. Отецъ Арсеній спшилъ очистить ему мсто около меня; онъ первый поклонился доктору и спросилъ его, опасны ли побои для моего здоровья… Коэвино сказалъ, что они ничуть не опасны, но что если хотятъ дать длу законный ходъ, то лучше послать за другимъ докторомъ, который состоитъ на турецкой служб, чтобъ онъ освидтельствовалъ меня скоре, пока вс знаки свжи…

Господинъ Бакевъ тотчасъ же послалъ за этимъ докторомъ, а самъ началъ разспрашивать меня о томъ, какъ было дло. Кто были эти турки, я не зналъ, но другіе по описанію моему сейчасъ догадались.

Такимъ образомъ дъло Назли соединилось съ дломъ Одиссея, и многіе еще гораздо поздне шутя говорили: «во время того вопроса, который зовется Назли Одиссей, или Одиссей Назли».

Еще ни разу прежде въ жизни моей я не ощутилъ такъ живо, какъ въ эти дни, для меня столь незабвенные, ту глубокую связь, которая объединяла всхъ насъ, православныхъ, и грековъ, и русскихъ, въ общемъ нравственномъ интерес…

Я не говорю о заботахъ доброй параманы, которыя были даже излишни, ибо, кром сильной боли въ ушибленныхъ мстахъ, у меня не было никакой болзни; не говорю объ отц Арсеніи; онъ считалъ особымъ долгомъ обо мн пещись. Нтъ, я говорю обо всхъ другихъ людяхъ… Коэвино посщалъ меня каждый день, несмотря на то, что рисковалъ безпрестанно встртить у меня людей, которыхъ онъ считалъ теперь ненавистными себ врагами, Бакева и самого Исаакидеса… Да! Исаакидесъ вмшался въ это… И, какъ это бываетъ нердко въ жизни, именно въ тхъ людяхъ, которые мн меньше всхъ нравились, я видлъ въ этомъ случа наибольшее рвеніе. Исаакидесъ и Бостанджи-Оглу, одинъ изъ туркофагіи, другой желая отличиться въ судахъ, больше всхъ другихъ въ этомъ случа дйствовали въ моемъ дух, въ дух того отмщенія обиды, который продолжалъ одушевлять меня.