Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Я предписанія особаго не имю отъ своего посла объ этомъ именно предмет, а безъ предписаниія посла вс ваши законы и новыя распоряженія для меня не обязательны.

Прямо отъ паши Бреше похалъ на домъ къ Бакеву, не засталъ его тамъ, отыскалъ его въ англійскомъ консульств и въ присутствіи Корбетъ де-Леси, его драгомана и еще какихъ-то людей, сказалъ Бакеву, что онъ ходилъ къ нему «наложить руку на его лицо».

Что было длать бдному Бакеву? Онъ обратился къ Леси и сказалъ ему: — Вы были свидтелемъ этого! И ушелъ.

Долго вс присутствующіе въ недоумніи молчали. Постороннія лица поспшили уйти, а Бреше началъ оправдывать себя предъ англійскимъ консуломъ, обвиняя Бакева въ нестерпимыхъ и мелкихъ интригахъ.

Все это случилось какъ разъ наканун Крещенія. На Крещеніе, поутру, во время обдни весь городъ узналъ, что Благовъ пріхалъ. Уже за нсколько дней передъ этимъ выпалъ сильный снгъ и морозъ былъ такой, какого давно уже въ Эпир люди не помнили.

Несмотря на это, наша церковь св. Марины была полна народа еще до разсвта. Я былъ въ шубк и плъ на клирос, когда вошелъ одинъ изъ моихъ маленькихъ товарищей по школ, сынъ нашего кандильянафта, и шепнулъ около меня отцу своему; «Большой консулъ пріхалъ изъ Арты сейчасъ…» и тотчасъ же взялъ въ тонъ своимъ тоненькимъ дтскимъ голоскомъ. Мы съ отцомъ его продолжали пть переглянувшись, и потомъ кандильянафтъ съ радостью сказалъ мн тихо: «Хорошо это!», и я сказалъ: «да! очень хорошо!»

Едва только мы это подумали и сказали, какъ вдругъ (о, изумленіе и радость!) толпа нашихъ Арнаутовъ и Куцо-Влаховъ заколыхалась, начала поспшно раздвигаться, и, предшествуемый двумя кавасами, въ церковь вошелъ самъ г. Благовъ!

Онъ былъ въ большой и хорошей русской шуб, распахнутой на мундир; на груди у него виденъ былъ только что полученный имъ командорскій знакъ св. Станислава 2-й степени (я и не зналъ, что онъ получилъ его); на лвой рук, которою онъ держалъ форменную треугольную шляпу, была блая, свжая перчатка…

Онъ шелъ своею молодецкою твердою поступью, не спша и ни на кого не глядя. Остановился посреди церкви; не торопясь помолился на иконостасъ и потомъ взошелъ на особую стасидію66, обитую краснымъ сукномъ, рядомъ съ епископскимъ престоломъ, на которую онъ всегда становился, когда бывалъ въ нашей церкви: она была около самыхъ нашихъ пвческихъ мстъ. Сталъ онъ, обратясь къ иконамъ лицомъ, совсмъ рядомъ со мной и, перекрестившись еще разъ, запахнулся старательно въ свою прекрасную шубу какого-то нжнаго темнаго мха. Вокругъ меня запахло опять тмъ тонкимъ благоуханіемъ, которымъ я такъ восхищался еще въ Загорахъ, и голосъ мой ослаблъ, и я долго все былъ въ какомъ-то неизъяснимо-пріятномъ волненіи… Какъ будто я ожидалъ чего-то… Чего? я самъ не зналъ… Точно будто бы я ожидалъ, что какъ только отецъ Арсеній закроетъ священный порогъ67, г. Благовъ вдругъ обратится ко всмъ намъ и къ народу и заговоритъ, какъ всегда, не совсмъ чистымъ греческимъ языкомъ, съ тмъ недостаткомъ въ произношеніи, который мы зовемъ пахистомо68, но смло, весело, твердо, не спша и сверкая своими большими, срыми, истинно сарматскими очами, и скажетъ всмъ намъ: «Православные христіане, возлюбленные единоврцы мои! Знаменитые эллины, потомки Леонидовъ, Калликратидовъ и Пелопидовъ! Я здсь! Православіе, въ лиц сотрудника моего и друга г. Бакева, не будетъ попрано іезуитскими и дерзостными агентами Запада… Я здсь, и вы меня видите… И побои достойнаго сына моего драгомана, который такъ сладкогласно поетъ во святомъ храм семъ, побои эти также будутъ жестоко отомщены… Я сотру главу агарянамъ!..»

Но онъ не говорилъ ничего. Стоялъ неподвижно, изрдка крестясь и даже не оглядываясь на меня, хотя мхъ его большого воротника спадалъ съ плечъ его такъ близко отъ моего лица, что мн казалось онъ сейчасъ коснется меня…

Утшивъ въ сердц своемъ первое волненіе, я громче, выразительне и торжественне обыкновеннаго прочелъ Апостолъ, рядомъ съ нимъ и мимо его самого взойдя на ступеньку владычнаго престола; я плъ потомъ такъ старательно и долго выводя голосомъ самыя звонкія и долгія трели нашего восточнаго псалмопнія… Но все напрасно. Благовъ не обращалъ на меня никакого вниманія.

Наконецъ мн улыбнулось счастье на мгновенье. Господинъ Благовъ уронилъ перчатку. Я стремительно поднялъ ее и подавая сказалъ тихо: «Извольте, сіятельнйшій господинъ консулъ!» Но онъ, почти не взглянувъ на меня, сказалъ очень сухо: «Эвхаристо». («Эвхагисто», такъ онъ произносилъ, и мн это ужасно нравилось.)

Когда обдня кончилась, народъ остался неподвижнымъ и не шелъ къ антидору, ожидая, чтобы консулъ взялъ его первый. Господинъ Благовъ былъ задумчивъ и забылся на минуту. Народъ смотрлъ на него и ждалъ. Отецъ Арсеній тоже поглядлъ на него; тогда я ршился напомнить: «Антидоръ, господинъ консулъ!» Онъ сказалъ: «а!», и подойдя къ антидору, поцловалъ руку отцу Арсенію, а тотъ радостно привтствовалъ его: «Добро пожаловать… Мы васъ ждали… Радуюсь… радуюсь!..»