И съ ними сейчасъ разговоры и смхъ. «Зельха-ханумъ! Милости просимъ! Милости просимъ!.. Кофею не прикажете ли… Дайте кофею… Сигарку извольте… Кольйо, принеси бабушк нашей и ханумисамъ консульскаго варенья и кофе…» Такъ весело; одно жаль — что громко говорить и смяться нельзя. Маноли говоритъ старух матери Зельхи:
— Баба! раскрой покрывало! Поцлуй нашего попа.
Чтобы теб жить вкъ и здравствовать, сдлай ты это для моего удовольствія… Дочь твою на свадьбахъ вс по очереди цлуютъ, когда она съ тамбуриномъ деньги собираетъ, а тебя, бдную, кто цлуетъ? Поцлуй попа.
— Я согласна, — говоритъ турчанка.
— И я могу! — говоритъ попъ Коста. — Она человкъ почтенный… — И они цлуются.
Просто бда!.. Самъ Кольйо зажимаетъ ротъ, чтобы не разбудить Благова. Однако все-таки большой гулъ отъ голосовъ и смха въ комнат стоитъ. Но веселью нашему вдругъ конецъ.
Внезапно скрипятъ засовы на воротахъ. Мы къ окну и видимъ, что французскій кавасъ самъ отворяетъ ворота… Бостанджи-Оглу блднетъ и спшитъ въ сни, смотритъ и не знаетъ, что длать. М-сье Бреше възжаетъ на широкій дворъ, громко стучитъ копытами конь его по мощеной дорог. Мы въ недоумніи глядимъ другъ на друга. Что будетъ?! Но напрасно наше смущеніе. Архистратигъ Маноли вдь здсь!.. Онъ бодрствуетъ неусыпно… Пока мы глядимъ другъ на друга и ужасаемся, пока Бостанджи-Оглу, какъ дуракъ, блднетъ все боле и боле въ сняхъ… Маноли какъ молнія уже сверкаетъ своими доспхами мимо насъ.
Онъ у стременъ француза и, приложивъ руку къ золотому орлу своей фески, говоритъ ему такъ:
— Господинъ консулъ почиваетъ, сіятельнйшій господинъ консулъ! онъ халъ всю ночь очень спшно и былъ у литургіи…
Бреше мрачно, медленно достаетъ карточку и отдаетъ ее молча кавасу, поворачиваетъ лошадь и… вообрази, даже съзжаетъ съ каменной дороги, на сторону, на снгъ и мягкую землю… чтобы не гремть копытами по двору… Ворота только притворяетъ и засовы не трогаетъ…
Маноли возвращается, приподнявъ усы и плечи; лицо его таинственно. Онъ глядитъ на насъ, мы на него, а кривой поваръ говоритъ со вздохомъ: «Дла!»
Смхъ прекращается, и женщинъ въ молчаніи угощаютъ консульскими кофеемъ и вареньемъ. Не судьба была г. Бреше разбудить Благова; его разбудилъ Сулейманъ дервишъ. Тотъ былъ глухъ, и какъ только увидали мы вс изъ окна, что онъ, несмотря на холодъ и снгъ, идетъ себ въ ситцевомъ халат своемъ и въ башмакахъ на босую ногу… Кольйо къ нему навстрчу побжалъ, чтобъ онъ не вскрикнулъ: Га! га! но это было хуже… увидалъ онъ Кольйо, обрадовался ему и какъ левъ, какъ быкъ полудикій взревлъ на весь дворъ…
Благовъ дернулъ звонокъ… вс взволновались и разсыпались въ разныя стороны.
Садовникъ понесъ наверхъ дрова; Бостанджи-Оглу поспшилъ въ канцелярію; мальчикъ Алеко бросился раздувать мангалы; Кольйо наверхъ, къ самому консулу; Маноли не знаю куда устремился; а поваръ сказалъ двумъ старухамъ, турчанк и бабушк: «Пойдемте въ кухню, я васъ покормлю, такъ какъ сегодня праздникъ».
Остались мы только трое у мангала: Зельха, задумчивый Ставри и я.
Когда мы остались втроемъ съ капитаномъ Ставри и Зельхой, Зельха вдругъ подошла ко мн и обратилась съ вопросомъ:
— Мальчикъ, чей ты сынъ? Жидъ ты или христіанинъ?
Я, смутившись и красня, отвчалъ ей:
— Конечно христіанинъ, море, зачмъ это я буду жидомъ? — И хотлъ уйти.
Но она схватила меня за шубу, начала глядть мн прямо въ лицо (глаза ея были очень велики и черные и мрачные, рсницы очень длинныя, какъ
— Ты пойдешь къ консулу наверхъ!..
Я отвчалъ:
— Оставь меня, пойду не пойду — что теб!
(Ко мн никогда не прикасалась еще ни одна молодая двушка, а тмъ боле танцовщица цыганка. И мн при Ставри было очень стыдно…)
—
Киръ-Ставри сидлъ молча у жаровни и не смотрлъ даже вовсе на насъ.
Зельха повторила еще:
— Этотъ мальчикъ очень тихій… Точно онъ игуменъ, точно геронта!..
Я опять хотлъ уйти поскорй отъ нея, но она вдругъ снова схватила рукой шубу и воскликнула совсмъ другимъ голосомъ:
— Ба! какая прекрасная шуба!.. Пятнышки, пятнышки, пятнышки, пятнышки. Это знаешь что такое? Это вдь рысь! Прекрасно! Очень прекрасно! Скажи мн, милый барашекъ мой, это ты самъ себ сдлалъ, или теб твой отецъ купилъ?..
И прежде еще чмъ я усплъ отвтить ей, она кинулась мн лицомъ подъ шубу, спряталась у меня на груди и оттуда кричала:
— Какъ прекрасно здсь! Какъ хорошо пахнетъ у него тутъ въ шуб!.. Тепло, тепло!
Я старался оттолкнуть ее и вынуть ея голову изъ шубы; она сопротивлялась… Я начиналъ уже сердиться; киръ-Ставри улыбался, но, увидавъ наконецъ эту борьбу, сказалъ ей строго:
— Э! Зельха! полно! оставь Одиссея! я теб говорю. Я консулу на тебя пожалуюсь…
Зельха вышла изъ шубы моей, высокомрно оглядла меня еще разъ съ ногъ до головы, и сама очень строго обращаясь къ Ставри:
