И если бы ты посмотрлъ тогда на всхъ насъ, что была за картина около этой большой жаровни. Вс мы разнаго возраста и сами разные и въ разныхъ одеждахъ. Попъ Коста въ клобук и теплой ряс на лисьемъ мху; ужъ сдой, но живой, худощавый и молодой движеніями и рчами, съ очами точно такими же срыми, сарматскими69, и сверкающими, какъ у Благова; попъ Коста, патріотъ и разбойникъ, спаситель, а можетъ быть и предатель при случа, лукавый и безстрашный, алчный и готовый на жертву, умный и почти безграмотный. Бостанджи-Оглу, Московъ-Яуды, котораго ты уже давно знаешь, въ новенькой сраго цвта жакетк, весь продрогшій отъ холода. Киръ-Маноли, огромный, усатый, сухой, вн себя отъ радости, что Благовъ вернулся и что будутъ теперь разныя великія дла, для праздника въ лучшей одежд своей — въ куртк темно-малиноваго бархата, обшитой особыми придворными русскими галунами, золотыми съ черными двуглавыми орлами (и этимъ утшилъ его все тотъ же Благов — выписалъ ему изъ Петербурга). Киръ-Ставри, задумчивый, исхудалый, такой же безстрашный и ршительный, какъ попъ Коста, но серьезный, тихій и молчаливый, вспоминающій быть можетъ въ эту минуту, какъ онъ въ двадцатыхъ годахъ своими, еще юношескими тогда руками застрлилъ изъ-за угла сельской хижины одного могучаго и страшнаго бея, едва только тотъ впереди отряда своего вызжалъ, гарцуя на лихомъ кон, изъ узкаго ущелья въ село христіанское, чтобы сжечь его и перерзать жителей.
И онъ былъ очень наряденъ въ этотъ день, весь въ серебр, хотя и безъ придворныхъ галуновъ на куртк. Поваръ кривой, лнивый и лжецъ, котораго однако г. Благовъ за что-то очень любилъ, — былъ въ русской суконной одежд, которую зовутъ поддевка и которую съ своихъ плечъ отдалъ ему еще прежде самъ консулъ, — въ бломъ колпачк и въ синихъ турецкихъ шальварахъ. Молодой румяный Кольйо, камердинеръ г. Благова, простодушный, честный, немного безтолковый; безъ галуновъ, безъ серебра, но въ албанской одежд, въ чистой, блой всегда, какъ новый снгъ на горахъ, фустанелл и въ новой яркой феск съ вышитымъ золотомъ русскимъ орломъ; все озабоченный, взволнованный… не проснулся ли консулъ и не забылъ ли онъ самъ чего-нибудь, что очень нужно. Руки его всегда такъ же были чисты, какъ у самого консула, онъ чистилъ ногти щеточкой и безпрестанно на нихъ глядлъ, потому что г. Благовъ разъ только сказалъ ему: «Кольйо! Если большой палецъ твой, когда ты подаешь мн что-нибудь, не будетъ мн нравиться, я тебя отпущу…» И внизу смялись надъ нимъ и говорили ему вдругъ: «Кольйо! Кольйо! Смотри… палецъ твой… палецъ». И онъ тотчасъ же глядлъ на руки и восклицалъ, хватая себя за голову по-турецки, такъ серьезно и забавно: «беласъ!» (бда моя). Я былъ, какъ ты знаешь, все въ турецкомъ халатик; только въ этотъ день сверху на мн была хорошая джюбе70, на хорошемъ рысьемъ мху, съ пятнышками, не дешевая. Лучше же всхъ насъ былъ старый садовникъ, которому въ консульств, особенно зимой, почти длать было нечего и котораго держалъ Благовъ безъ всякой нужды. Онъ былъ такъ же, какъ и поваръ, въ широкихъ, но въ очень старыхъ, свтло-голубыхъ шальварахъ, въ высокой-превысокой феск, которая давно всякій цвтъ потеряла отъ сала и грязи, и въ красной суконной куртк, перешитой изъ кусковъ старыхъ мундировъ, которые ему по доброт подарили еще года три до этого въ Корфу англійскіе солдаты, потому что воры въ Эллад у него все платье отняли и онъ былъ тогда въ одной только рубашк. Этотъ садовникъ уже не молодой, ростомъ маленькій, кривобокій, безобразный и очень смирный и добрый, по имени господинъ Христо, былъ большой разсказчикъ и видлъ очень много разныхъ вещей и въ разныхъ странахъ; онъ уже второй годъ копилъ все деньги себ, будто бы на новое платье, и продолжалъ носить англійскій мундиръ и по буднямъ, и по праздникамъ; а когда Благовъ у него спрашивалъ: «Не собралъ еще денегъ ты, Христо, на новое платье?» онъ отвчалъ: «Не собралъ, эффенди, нтъ, не собралъ». — «Собирай, собирай», говорилъ консулъ и давалъ ему еще что-нибудь. Но видно ему нравилась оригнальная его одежда, и онъ не приказывалъ ему мнять ее.
Вс мы сидли вокругъ жаровни и грлись, и вс думали о дл Бреше и Бакева, и вс говорили о немъ.
Попъ Коста вздохнулъ съ сожалніемъ и сказалъ:
— Зарзать! зарзать бы мало было на мст его… Жаль, что у Бакева мало мужества, а то бы… разъ… два…
И онъ показалъ рукой.
Не вс раздляли его взгляды. Маноли на это возразилъ первый.
