Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Вы такъ говорите? А я вамъ говорю — не говорите такъ. И слушайте вы вс меня, что я вамъ скажу. Я вамъ скажу вотъ что: бываютъ такія политическія вещи, которыхъ постичь намъ нельзя, ибо мы сами люди не политическіе. Да! я, христіане вы люди мои, очень много былъ и скитался въ различныхъ странахъ съ моею бдностью… Теперь слушайте: въ город П… служилъ я въ дом англійскаго консула, мусье Виллартона. Онъ былъ человкъ, скажемъ, и не злой самъ, но христіаноборецъ первой степени. И говорилъ онъ и намъ въ дом всегда, что въ Турціи жить хорошо, что даже у нихъ въ Англіи хуже и голодне и строже; а что съ турками рай земной. Другіе консулы идутъ съ кавасами по улиц, а онъ не беретъ каваса. Это, говоритъ, Турціи обида! На что мн стража? Кто кого тронетъ здсь? Здсь въ городахъ, говорить онъ, спи съ открытыми дверями, а у насъ нельзя. И ходилъ одинъ всегда по улицамъ. Я разсуждаю въ глупости и бдности моей такъ, что если какой случай, то онъ не долженъ былъ уже гнваться. Однако онъ прогнвался. Видишь ты меня, капитанъ Маноли? Вотъ этими глазами моими я видлъ, какъ его билъ одинъ арабъ и на землю повалилъ, и ногами билъ. Да! было это недалеко отъ консульства, и я сидлъ въ кофейн. Идетъ консулъ, и арабъ идетъ. Столкнулись. Консулъ ему: «Какъ ты смешь толкать, сволочь!» и поднялъ палку. А тотъ разъ его, и на мостовую, и ногами… Вс мы, сколько ни было насъ въ кофейн, кинулись на араба и отбили консула. Дло теперь. Арабъ въ тюрьм. Консулы другіе говорятъ: «Казнить его мало! что съ нимъ сдлать?» Паша говоритъ: «Увидимъ, увидимъ…» Городъ весь шумитъ. Христіане смются. Французъ первый пришелъ къ Виллартону; и къ паш самому уже онъ собирался итти съ величайшею пышностью и гнвомъ и говоритъ англичанину: Я этимъ оскорбленъ тоже. И я консулъ. Я съ нимъ то, я съ нимъ это сдлаю… А мусье Виллартонъ ему: «Все это неправда… И все это не такъ было… И араба этого бднаго напрасно заключили въ тюрьму. Освободить его!» Теперь что вы мн, христіане люди, на это скажете? Не секретно ли все это?

Мы вс съ любопытствомъ слушали кривобокаго старичка и молчали; а онъ тоже помолчавъ продолжалъ:

— И еще вамъ скажу. Этого я глазами не видалъ, однако ушами слышалъ. Въ Константинопол старика лорда Б—, посла самого, черные евнухи на крестовой дорог73 около магазиновъ бичами побили. За что, не знаю. Они при турецкихъ гаремахъ были, которые въ каретахъ здятъ въ магазины европейскія вещи себ покупать. И побили бичами евнухи лорда. Посланники говорятъ: На совтъ сберемся… А лордъ Б—: «На что совтъ? Этого никогда не бывало!» Слышали вы меня теперь, люди? Ну и судите о томъ, что бываетъ между людьми великаго званія… Я говорю, тайна тутъ естъ…

Вс въ первый разъ слышали объ этихъ двухъ событіяхъ и вс опять задумались молча, только попъ Коста пошевелилъ щипцами уголья, чтобы было тепле, и сказалъ:

— Хорошо! Пусть будетъ все это такъ. Это значитъ, что въ Турціи все хорошо и что въ ней рай земной… Вотъ и секретъ весь… А въ нашемъ дл съ Бреше — секретъ для какого дьявола?

Пришло опять одинъ за другимъ нсколько постителей; пришелъ австрійскій кавассъ, пришелъ греческій — спросить, когда принимаютъ. Потомъ пришелъ драгоманъ отъ Корбетъ де-Леси; онъ самъ хотлъ видть консула. Потомъ они ушли; а пришла одна добрая-предобрая сельская старушка, сдая и блая, и веселая, круглая и румяная, какъ яблочко; она давно уже захаживала въ русское консульство, потому что жандармы турецкіе у нея въ дом взяли барана, зажарили его, съли, отобрали еще нсколько куръ и потомъ грозились побить ее, если она не заплатитъ имъ дишь-параси74. Она очень огорчилась и говорила: «Вотъ шестьдесятъ лтъ живу на этомъ свт, а этого еще со мной не бывало!» А когда ей говорили: «Бабушка, съ другими бывало!» она отвчала спокойно и весело: «Да-да-да! Съ другими вотъ бывало, а со мной никогда!» Она узнала отъ кого-то, что бываютъ русскіе паспорты и что тогда уже ни за куръ, ни за барановъ не страшно. Вотъ она и ршилась выправить себ русскій паспортъ у большого консула; пріхала въ городъ издалека и ходила раза по три въ недлю справляться, не вернулся ли консулъ. Она почти никогда не переставала, даже и на ходу, вязать толстый шерстяной чулокъ, а въ другомъ такомъ же чулк за пазухой носила всегда какую-то турецкую бумагу и всмъ ее показывала.

Вс ее въ кавасской комнат приняли съ радостью и смхомъ; у огня сейчасъ ей мсто Маноли опросталъ, посадилъ и сказалъ ей, подмигивая мн: «Бабушка, ты турецкая подданная?» А старушка весело, какъ дитя, головой затрясла: «А! а! а!» (т.-е. да! да! да!) Смхъ! Маноли ей еще: «Да нтъ, бабушка, ты можетъ быть греческая подданная?» А старушка опять ему: «А! а! а!» И на это согласна. Опять смхъ. Опять Кольйо говоритъ: «Перестаньте вы! Беласъ! беласъ!»

Такъ было весело въ этотъ день. Посл старушки пришли Зельха съ матерью, об въ блыхъ покрывалахъ и черныхъ фередже, какъ самыя благочестивыя и честныя мусульманскія гражданки.