Одиссей Полихроніадесъ полностью

Благовъ объяснилъ ему, что это значитъ: «горькое, ядовитое зелье, противное лкарство или просто дрянь».

Слушая это, я подумалъ:

«Ну, какая же дрянь Благовъ, напримръ? Какое онъ горькое зелье? Что за вздоръ! А вотъ эта дрянная и дурно воспитанная двчонка правда, что горькое зелье и ядовитая травка… Все она шалитъ и все меня дразнитъ, а я все хочу смотрть на нее. Зачмъ — не знаю!»

Когда мы вышли изъ-за стола, г. Благовъ сказалъ мн, садясь на диванъ:

— Ну, Одиссей, сейчасъ посл кофе пойдемъ софту и сеиса отыскивать.

Но я вдругъ пожаллъ моихъ враговъ и простилъ ихъ. Вполн счастливый отъ всего того, что случилось со мной за обдомъ, радуясь несказанно и потому, что перейду въ консульство, и потому, что получу первыя въ моей жизни золотыя деньги за трудъ… (И за какой трудъ!.. за письмо въ Императорскомъ консульств. Ужъ это что-то даже къ недосягаемой черт посольствъ и министерствъ великихъ ведущее! Неужели?) вполн счастливый, говорю, я почувствовалъ внезапно, что всепрощающій христіанинъ беретъ въ смягченномъ сердц моемъ перевсъ надъ мстительнымъ грекомъ и сказалъ:

— Оставимъ ихъ, м-сье Благовъ, если позволите… Я имъ прощаю.

Но консулъ отвчалъ:

— Ты прощаешь, но я не прощаю. Мн не тебя жалко вовсе; я хочу, чтобъ они знали вс, что не только сына нашего драгомана тронуть нельзя, но и маленькаго Алеко, пока онъ живетъ въ нашемъ консульств. Сейчасъ кончимъ кофе и пойдемъ.

Цвтущій Кольйо подавалъ въ это время своими знаменитыми руками всмъ намъ кофе въ черныхъ чашечкахъ съ филигранными серебряными зарфиками82.

Когда мы вс взяли чашки, Кольйо сказалъ консулу:

— Эффенди! Могу я вамъ только одно слово сказать?

— Говори, Кольйо, — отвчалъ ему Благовъ очень ласково. — Ужъ не поссорился ли и ты съ кмъ-нибудь? У васъ тутъ все ссоры, я вижу…

— Нтъ, эффенди! — съ чувствомъ воскликнулъ добрый Кольйо: — Нтъ! Я ни съ кмъ, эффенди мой, не ссорюсь… А мн только очень жалко! Маленькій Алеко внизу слъ и плачетъ черными слезами.

Г. Благовъ, услыхавъ это, обнаружилъ тотчасъ же большое участіе; онъ спросилъ поспшно, о чемъ плачетъ мальчикъ, и Кольйо объяснилъ ему, что озеро давно совсмъ уже застыло и что уже скоро двое сутокъ, какъ нтъ съ острововъ сообщенія; лодки давно перестали здить, по льду никто перейти не можетъ, и на остров у людей нтъ можетъ быть ни хлба, ни угольевъ для мангаловъ, потому что они почти все покупаютъ каждый день изъ города.

Выслушавъ это, г. Благовъ спросилъ:

— А паша, ты не слышалъ, ничего туда не посылаетъ?

Кольйо отвчалъ ему на это простодушно:

— Разв вы, эффенди, турокъ не знаете? Вы знаете ихъ.

Тогда Благовъ послалъ за маленькимъ Алеко. Сиротка пришелъ въ своихъ старыхъ суконныхъ шальварчикахъ и поношенной маленькой флокат83. Глаза его были полны слезъ. Онъ подбжалъ къ консулу и поцловалъ плача его руку.

Г. Благовъ погладилъ его по голов и сказалъ ему: «О чемъ ты плачешь, мой бдный Алеко, о чемъ?» съ такимъ, ласковымъ выраженіемъ, съ такимъ искреннимъ чувствомъ, какого я еще ни разу не замчалъ у него.

Мальчикъ отвчалъ:

— Боюсь, мать моя замерзнетъ и умретъ тамъ. У нея и хлба нтъ!

Господинъ Благовъ оставилъ свой кофе недопитымъ, всталъ тотчасъ же и, сказавъ мн: «твоихъ сеиса и софту отложимъ до завтра!», веллъ подать себ шубу и пригласилъ съ собою г. Бакева:

— Пойдемте, посмотримте, что тамъ такое на озер случилось.

Потомъ онъ взялъ Алеко за грязную его руку такъ, какъ взялъ бы маленькаго брата своего, и повелъ его за собою, говоря: «Не плачь, не плачь, Алеко! Мы вмст съ тобой перейдемъ озеро и отнесемъ матери и хлба, и угольевъ, и денегъ!»

Г. Бакевъ, увидавъ, что консулъ, повидимому, задумалъ попробовать по-русски по льду пройти, уклонился отъ этой прогулки и сказалъ, что онъ все-таки очень взволнованъ и разстроенъ и пойдетъ домой.

Тогда г. Благовъ сказалъ:

— Ну, хорошо, такъ я приглашу съ собой Киркориди и Ашенбрехера. Мы коллективно перейдемъ озеро. Они же оба толстые, можетъ быть и провалятся. Это въ своемъ род тоже будетъ недурно. Греки ршатъ, что я ихъ съ политическою цлью утопилъ нарочно. Пойдемъ, Алеко!

Они ушли, и оба кавасса съ ними; и Кольйо пошелъ за ними изъ любопытства. А я, такъ же, какъ и Бакевъ, изъ боязни, чтобъ и меня не заставилъ консулъ переходить черезъ ледъ, пошелъ къ Несториди, съ которымъ мн сверхъ того и повидаться очень хотлось.

Несториди былъ дома. Онъ получилъ должность при гимназіи нашей и пріхалъ въ городъ пока еще безъ семьи. Добрая его кира-Марія съ дтьми должна была пріхать поздне.

Онъ нанялъ себ скромную квартиру, недалеко отъ училища и отъ русскаго консульства, и я засталъ его сидящимъ съ ногами на диван, еще не обитомъ ситцемъ, у пылающаго очага и въ такой же турецкой шуб съ широкими рукавами, какая была на мн. У него было двое гостей, Исаакидесъ и еще одинъ человкъ, котораго я никогда въ Янин не видывалъ.