Одиссей Полихроніадесъ полностью

Я выразилъ не только согласіе, но и живйшую радость мою и сказалъ, что, благословясь у отца Арсенія напишу матери и перейду завтра.

— Кольйо, приготовь ему маленькую комнату, окномъ въ садъ; и чтобы было все тамъ хорошо! — приказалъ г. Благовъ.

Въ это время явился опять кавассъ Маноли и подалъ Благову конвертъ отъ Бреше.

Г. Благовъ немного, чуть-чуть измнился въ лиц и, обернувъ конвертъ раза два, туда и сюда, положилъ его нераспечатаннымъ на столъ и сказалъ кавассу: «Хорошо».

Г. Бакевъ встревожился гораздо больше его и, видя, что консулъ молчитъ и задумчиво играетъ апельсиномъ, онъ сказалъ:

— Вы бы распечатали, Александръ Михайловичъ, скоре. Быть можетъ, онъ извиняется предо мной.

Г. Благовъ отвчалъ ему, раздумывая:

— Это особый случай!.. Я вамъ объясню это посл, и вы согласитесь со мной. Врьте мн, что для васъ же будетъ лучше, если я не распечатаю.

— Будетъ ли это правильно? — спросилъ Бакевъ тревожно.

— Что же вамъ до этого? — возразилъ консулъ и веллъ кликнуть Маноли.

Отдавая кавассу французскій конвертъ, онъ сказалъ ему:

— Отнеси это самъ господину Бреше и скажи ему вжливо, что я не могу принятъ отъ его консульства ничего посл той бумаги, которую я ему послалъ сегодня. Вжливо. Посмотримъ, какъ ты скажешь?

Маноли вздрогнулъ, выпрямился и началъ: — Киріе проксене! Я скажу господину Бреше такъ: сіятельнйшій господинъ консулъ! Господинъ Благовъ много Вамъ кланяется и приказалъ мн вручить вамъ этотъ вашъ конвертъ и сказать, что онъ не можетъ, къ величайшему сожалнію своему, распечатать его посл той дипломатической ноты, которую онъ имлъ честь сообщить вамъ, господинъ консулъ, сегодня поутру.

Г. Благовъ засмялся, и Бакевъ даже улыбнулся на эту рчь архистратига.

Консулъ сказалъ тогда:

— Хорошо. И «величайшее сожалніе», и «честь имлъ», и даже «ноту» — это все ты можешь сказать, а что я много кланяюсь ему, этого ужъ лучше не говори. Ты вообще, я вижу, хорошо говорить умешь.

Боже! что сдлалось съ Маноли! Онъ вдругъ весь вскиплъ отъ радости и воскликнулъ:

— М-сье Благовъ! Я за консульство Его Величества и за ваше благородіе готовъ жизнь мою положить!

— Ты наднь большую бурку, Маноли, когда пойдешь. Сегодня ужасно холодно.

— Морозъ, эффенди! Ужасъ! Замерзаніе! — закричалъ Маноли, простирая руки къ небу.

— Да! А ты ходишь въ одномъ бархат и галунахъ, — ласково укорялъ его консулъ. — Я очень люблю тебя за то, что ты не жалешь денегъ на одежду и богаче всхъ въ Янин одтъ. Но потому-то и надо беречь себя, что ты человкъ нужный. А что озеро?

— Все замерзло. Одинъ человкъ сдлалъ три шага по льду, но все озеро вдругъ взревло ужаснымъ ревомъ, какъ зврь, и этотъ человкъ убжалъ. И другіе люди въ страх разсялись въ разныя стороны и возвратились въ жилища свои.

Такъ отвчалъ Маноли, и консулъ, отпустивъ его съ конвертомъ, обратился къ г. Бакеву и сказалъ ему:

— Все будетъ по-нашему. Все хорошо. Только знаете, — продолжалъ онъ, вздохнувъ слегка: — у насъ сумютъ ли защитить своего… Мы стали такъ уступчивы. Я думаю, уступчиве этихъ несчастныхъ турокъ.

Въ этомъ смысл они продолжали довольно долго разговаривать между собою. Г. Бакевъ, повидимому, опять простилъ своему начальнику его насмшки, а консулъ началъ объяснять ему, почему онъ не хочетъ распечатать французскаго конверта; онъ говорилъ: «Если эта бумага нчто въ род извиненія или объясненіе въ примирительномъ дух, то мы будемъ вынуждены принять эти объясненія и удовлетвореніе наше не будетъ гласно и блистательно. А если онъ пишетъ новыя дерзости (что боле съ его нравомъ сообразно), то намъ станетъ посл прочтенія трудне достигнуть двойного, такъ сказать, нравственнаго вознагражденія за двойной проступокъ. Даже его собственному французскому начальству станетъ тогда трудне опредлить мру его наказанія, ибо на все есть предлъ, и нельзя же требовать лишняго отъ сильной и гордой державы».

Мн очень хотлось внимательно дослушать и понять все это, и я дослушалъ и понялъ, хотя это было мн вовсе не легко. Зельха все время мшала мн. Она ничего почти не ла, скучала, что ею никто не занимается, и давно уже то морщилась, то черезъ столъ подавала мн разные знаки; то издали еще кричала, топая ногой на Кольйо: «Не хочу! Не подавай мн этого кушанья!» начинала жевать мастику81 и, надувая ее воздухомъ, длала изъ нея пузыри и дразнила меня ими. Въ душ на нее я ничуть не сердился и даже она все больше и больше начинала нравиться мн; но я все-таки старался усмирить ее всячески, угрожалъ бровями, взглядами, движеніемъ головы… Все было тщетно!

Наконецъ она взяла конфетку изъ вазы и бросила ею въ меня. Это такъ сконфузило меня, что я уже не могъ боле слдить внимательно за дловымъ разговоромъ Бакева съ Благовымъ и усплъ запомнить только одну фразу консула:

«Онъ (кто былъ онъ, я не знаю) говоритъ про всхъ насъ, консуловъ, такъ: «tous ces consuls ne sont que de la drogue!» Но это не бда (прибавилъ Благовъ смясь), онъ человкъ прекрасный и очень даровитый. Я его очень уважаю».

— Что значитъ это выраженіе: «de la drogue?» — спросилъ Бакевъ съ удивленіемъ. — Я, признаюсь, не понимаю его хорошо.