— Итакъ, я сказалъ, — началъ онъ, длая томные глаза и все играя бакенбардами, — я сказалъ, что русскіе бываютъ нсколькихъ и даже очень многихъ сортовъ. Прежде всего великіе русскіе; потомъ малые русскіе, иначе называемые у насъ на Дуна и Хохолидесъ. Есть еще русскіе-германцы; люди не плохіе, подобные Дибичу Забалканскому, и наконецъ есть еще… особые русскіе, издалека откуда-то, изъ Уральскихъ горъ, Уральскій Росскій. Таковъ былъ, напримръ, у насъ не господинъ Петровъ, который тамъ недавно, а его предмстникъ, господинъ Бунинъ… Я даже спрашиваю себя, зачмъ это Бу-нинъ… нинъ?.. Настоящій русскій долженъ быть овъ и евъ… Прежде всего овъ. Этотъ господинъ Бу-нинъ не имлъ въ себ того, нкоего тонкаго и вмст съ тмъ властительнаго вида, который имютъ вс благородные великоруссы, даже и т изъ нихъ, которые не богаты. Таковъ былъ, напримръ, предмстникъ господина Бунина, генеральный консулъ м-сье Львовъ. При немъ господина Бунина никто не слыхалъ у насъ; онъ жилъ въ глухомъ и безвыходномъ переулк, и, какъ Львовъ заговоритъ съ нимъ, онъ вотъ такъ (Хаджи-Хамамджи вытянулся и руки по швамъ). А какъ ухалъ Львовъ, и назначили его. Что за диво! думаю я, Бунинъ тамъ… Бунинъ здсь… Бунинъ наполняетъ шумомъ весь городъ… Бунинъ въ высокой косматой шапк… У Бунина по положенію четыре кавасса турка, въ турецкихъ расшитыхъ одеждахъ съ ножами… да! А сверхъ положенія десять охотниковъ изъ грековъ, въ русской одежд и въ военныхъ фуражкахъ. Бунинъ идетъ къ паш — пять человкъ направо впереди, пять человкъ налво… А Бунинъ самъ въ большой шапк. Monsieur Бунинъ здсь, говорю я, monsieur Бунинъ тамъ! Сегодня онъ съ беями другъ и пируетъ съ ними; завтра онъ видитъ, что бей слишкомъ обидлъ болгарина-поселянина; онъ беретъ самого бея, связываетъ его, сажаетъ на телгу и съ своимъ кавассомъ шлетъ въ Порту связаннаго… И турки молчатъ! Сегодня Бунинъ болгарскую школу учреждаетъ; завтра Бунинъ детъ самъ встрчать новаго греческаго консула, котораго назначили нарочно для борьбы противу него, противу панславизма въ тхъ краяхъ, и самъ приготовляетъ ему квартиру. Сегодня Бунинъ съ пашою другъ. Онъ охотится съ нимъ вмст; стъ и пьетъ вмст… «Паша мой! паша мой!» Завтра онъ мчится въ уздный городъ самъ верхомъ съ двумя кавассами и греками-охотниками; входитъ внезапно въ засданіе меджлиса. Мудиръ встаетъ. «Разъ—два!» Дв пощечины мудиру, и Бунинъ на коня и домой. И съ генералъ-губернаторомъ опять: «Паша мой! паша мой!» «Что такое? Что за вещь?» Вещь та, что мудиръ прибилъ одного болгарина, русскаго подданнаго; а паша слишкомъ долго не бралъ никакихъ мръ для наказанія мудира. Понимаете? «Мы съ пашой все друзья! Зачмъ мн на него сердиться? Онъ безсиленъ для порядка, для строгаго исполненія трактатовъ, обезпечивающихъ жизнь, собственность, честь и подсудность иностранныхъ подданныхъ — такъ я самъ буду своихъ защищать..!» А? Что скажете вы — не Уральскія это горы?.. (Такъ, кончивъ разсказъ свой, спросилъ Хаджи-Хамамджи съ удовольствіемъ, какъ бы сочувствуя этому уральскому духу Бунина.)
Исаакидесъ былъ тоже очень доволенъ этимъ и сказалъ:
— Такихъ людей здсь надо!
Но Несториди замтилъ на это такъ:
— Что тутъ длать Уральскимъ горамъ, добрый вы мой Хаджи-Хамамджи! У насъ Бреше изъ Парижа такой же…
Хаджи-Хамамджи, выслушалъ его, приклонивъ къ нему ухо, и вдругъ, топнувъ ногой, воскликнулъ:
— Не говорите мн о французахъ! Извольте! Скажите мн, Бреше пьетъ раки съ беями турецкими, такъ, что до завтрака онъ боле византійскій политикъ, а посл завтрака боле скиъ?
— Нтъ, не пьетъ; онъ почти и не видитъ у себя турокъ, — сказалъ Несториди.
— Извольте! — воскликнулъ Хаджи-Хамамджи. — А monsieur Бунинъ пьетъ. Бунинъ пьетъ! Бреше сидитъ у порога простой и бдной греческой хижины за городомъ, входитъ въ семейныя дла греческаго землевладльца или лодочника, миритъ его съ женой?.. Отвчайте, я васъ прошу!
— Ну, нтъ, конечно… — отвчали Исаакидесъ и Несториди.
