Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Прежде чмъ пожелать доброй ночи гостепріимному хозяину, я требую еще одного слова… Выслушайте меня. Греки пропасть ни въ какомъ случа не могутъ! Они вступили на историческое поприще еще за тысячу пятьсотъ какихъ-нибудь лтъ до Рождества Христова, и съ тхъ поръ ничто великое не можетъ свершиться безъ нихъ. Итакъ, возвращаясь къ русскимъ и къ ихъ всемірному владычеству, я скажу вотъ что. Кто-то изъ французовъ сказалъ: «Opposez-vous au mouvement, il vous 'ecrase; mettez-vous a sa teste, vous le dominez». Итакъ русскіе — великая завоевательная нація. Она завоевательна даже иногда вопреки себ. Она изъ семи-восьми милліоновъ, съ которыми началъ Петръ Великій, почти не замчая сама того, возросла въ теченіе двухъ вковъ до семидесяти и боле. Пораженная, хотя и со славою, но все-таки пораженная въ Крыму, она пріобртаетъ Кавказъ и Амуръ.

Россія должна расти даже вопреки себ. Нравится ли намъ, грекамъ, это или нтъ, она возьметъ Константинополь. Большому дому нужна большая дверь! Но эта аристократическая, завоевательная нація не способна къ развитію наукъ и искусствъ… У нея нтъ великихъ философовъ и поэтовъ… и знаменитыхъ во всемъ мір художниковъ и ученыхъ… У нея есть вотъ какіе люди: великіе политики и полководцы… Но гд у нихъ лордъ Виронъ? где у нихъ Платонъ и Сократъ? Гд у нихъ о Невтоносъ, о Локкосъ?.. Вотъ назначеніе грековъ въ сред славянскаго океана: флотъ, торговля, искусство…

— Пусть будетъ и по-вашему, — сказалъ Несториди, провожая его въ прихожую…

— Что за дьяволъ! — вскрикнулъ вдругъ Дели-Петро. — Теперь я вижу, что забылъ фонарь мой… И посадятъ меня турки въ кулукъ85 безъ него. Что мн длать!

Тогда я сказалъ ему:

— У меня есть фонарь, господинъ мой, не угодно ли, я васъ провожу?

Хаджи-Хамамджи горячо поблагодарилъ меня, и мы вмст хотли уйти. Но Несториди спросилъ у меня:

— А Бреше? Ты былъ въ консульств. Что тамъ длается?

— Да, да, — подтвердилъ Хаджи-Хамамджи и поспшилъ подставить мн ухо.

Я сказалъ, что все прервано съ Бреше, что я самъ переписывалъ даже циркуляръ, наконецъ разсказалъ и о томъ, какъ г. Благовъ не распечаталъ конверта француза.

Вс помолчали и переглянулись.

— Это хорошо! — сказалъ Несториди.

— Радуюсь, душевно радуюсь! — воскликнулъ Исаакидесъ. — Радуюсь за твердость благословенной нашей Россіи! Радуюсь!

А Хаджи-Хамамджи подумалъ, подумалъ и, обращаясь къ обоимъ собесдникамъ, весело сказалъ:

— Что же это? Я хочу видть этого человка… этого Благова… Посмотрть, Бунинъ онъ или не Бунинъ… Велико-Росскій или Малый-Росскій? А? Вотъ мн что любопытно! Вы сведете меня къ нему завтра?

Несториди отвчалъ, указывая на Исаакидеса:

— Вотъ человкъ русской партіи. Онъ сведетъ. Да и одни итти можете.

Посл этого мы простились и ушли вмст съ Хаджи-Хамамджи. Дорогой онъ разспрашивалъ меня очень любезно объ отц моемъ и о матери, и о гимназіи, и сказалъ мн, что онъ въ Эпир въ первый разъ и что Эпиръ ему больше нравится, чмъ ракія и Македонія.

— Да, — отвчалъ я ему, — особенно у насъ въ Загорахъ вс люди очень умны.

— Загоры ваши — слава нашего греческаго племени. Сулія — слава воинская; Загоры — слава умственная и торговая, — сказалъ онъ.

У дверей церкви св. Марины мы простились; я просилъ его взять до завтра мой фонарь и принести его въ русское консульство, «въ которое я на-дняхъ совсмъ перейду по величайшему желанію самого консула», — прибавилъ я.

— А, — сказалъ Дели-Петро, принимая отъ меня фонарь и смясь, — такъ вотъ почему учитель сказалъ, что вы погрузились совсмъ въ потокъ панславизма. Не бойтесь. Это ничего. Вы воспользуйтесь всмъ, что нужно вамъ отъ русскихъ, и вынырните опять эллиномъ… Каподистрія разв не остался лучшимъ изъ грековъ? А? Не бойтесь… Грекъ и растяжимъ, и крпокъ какъ сталь!.. Понимаете?.. Покойной ночи вамъ, мой добрый!

И, пожавъ мн руку, любезный купецъ ушелъ съ моимъ фонаремъ.

Было уже около одиннадцати часовъ ночи, ибо разговоръ у Несториди продолжался долго. Наконецъ я ршился ударить въ дверь раза два не громко… И, къ стыду и удивленію моему, самъ священникъ, пройдя черезъ весь дворъ по снгу, отворилъ мн дверь.

Я попросилъ у него прощенія, объясняя, что меня задержалъ Несториди, и онъ не сказалъ мн ничего на это, только спросилъ:

— А Бреше?

Мы пришли наверхъ; у него горли еще свчи, и на турецкомъ столик, поставленномъ на диван, лежала развернутая книга Ветхаго Завта. Онъ опять трудился надъ своимъ албанскимъ переводомъ. Свъ, онъ съ живостью переспросилъ меня еще разъ:

— А Бреше?

Я разсказалъ и ему о дл Бреше, все, что видлъ и зналъ. Мн ужасно хотлось спать, но вмст съ тмъ мн хотлось и другого: я желалъ скоре узнать отъ него, какъ онъ смотритъ на мое переселеніе въ русское консульство.

Пересиливая дремоту мою, я стоялъ предъ старцемъ нсколько времени молча. Онъ сказалъ мн самъ:

— Время теб отдохнуть теперь. Иди.

Тогда я ршился открыться и пришелъ въ волненіе, отъ котораго вдругъ исчезъ весь мой сонъ. Я началъ такъ: