Одиссей Полихроніадесъ полностью

И все важно, медленно и гордо; а потомъ какъ вдругъ взвизгнетъ, вспрыгнетъ, захохочетъ, закричитъ:

— А вы? Вы вс что такое, не только здсь, но и въ Эллад? А? Семиджи, варкаджи, бояджи, папуджи, лустраджи42!.. Ха! ха! ха!..

Мы вс трое, отецъ, Гайдуша и я, умирали отъ смха.

Однако и на этотъ разъ веселость наша не была продолжительна; кто-то застучался въ дверь. Гайдуша пошла отпереть, возвратилась, и вслдъ за нею вбжала въ комнату старая бдно одтая турчанка и съ крикомъ: «Хекимъ-баши мой, эффенди мой… Аманъ, эффенди, спаси моего сына…» бросилась къ ногамъ доктора, хватая его полу.

Въ первую минуту мы вс думали, что она проситъ вылчить бднаго сына; но Гайдуша сказала, что она мать тому чаушу, который вчера оскорбилъ г. Бакева, и знавши, что докторъ очень близокъ съ русскимъ консульствомъ, пришла просить его заступничества.

Старушка была очень жалка. Зеленое фередже ея было потерто; ямшакъ старъ и грубъ; рабочія руки жесткія; день былъ осенній и сырой, и она дрожала и отъ волненія, и отъ холода. Она говорила по-гречески такъ же, какъ говорятъ простыя наши гречанки; употребляла т же самыя ласковыя или горькія слова… «Золотой мой докторъ». «Богъ да благословитъ тебя, мой сынъ, мой барашекъ милый… Спаси мн сына». «Я ему невсту нашла недавно, барашекъ мой докторъ, добрый мой докторъ!.. Поди, сынъ мой, поди, эффенди мой. Русскій теб другъ… Попроси его, чтобъ онъ простилъ моего Мехмеда… Богъ наградитъ тебя, Богъ, сынокъ мой!..»

Мать, все мать… Я съ безпокойствомъ смотрлъ на Коэвино и ждалъ, что онъ скажетъ. Докторъ былъ впечатлителенъ и добръ. Онъ былъ тоже взволнованъ и молча, содрогаясь всми чертами своего оживленнаго лица, глядлъ въ лорнетъ на старуху. Она въ утомленіи сла наконецъ у ногъ его на ковр и плакала, утираясь старымъ своимъ покрываломъ.

Гайдуша вопросительно глядла на своего господина. И она хотла помочь старух. Отецъ тоже замтно былъ тронутъ и сидлъ на диван задумчиво.

Докторъ вздохнулъ, наконецъ, и сказалъ:

— Ты говоришь, Мехмедъ чаушъ твой сынъ!.. Что мн длать?

— Эффенди мой! — сказала старушка, складывая предъ нимъ руки.

— Непріятно!.. — воскликнулъ Коэвино, обращаясь къ отцу. Потомъ онъ сказалъ старух: — Бдная, я не этому консулу другъ, а тому, который ухалъ…

— Эффенди мой, будь живъ и здоровъ! — повторила турчанка необыкновенно ласково и кротко.

Докторъ былъ въ большомъ волненіи и долго молчалъ… Потомъ онъ сказалъ отцу:

— Слушай, Полихроніадесъ, сдлай ты это доброе дло. Видишь, мой другъ, Бакевъ не джентльменъ… Если я пойду… Я готовъ… Я жалю эту женщину. Но если… если… (Лицо Коэвино налилось кровью.) Если онъ меня не приметъ или приметъ со своими гримасами… Гм! да!.. Гм! да!.. Конечно!.. Можетъ быть… О! о! мой другъ… Тогда!.. Нтъ, поди ты! У тебя и нравъ иной, и нервы крпче, и ты не былъ въ ссор съ нимъ…

Отецъ пожалъ плечами…

— Какъ итти! И я не близокъ съ нимъ… Что значитъ моя защита въ его глазахъ?.. И меня онъ можетъ не принять…

Въ эту минуту я вспомнилъ о словахъ Исаакидеса на порог консульства и съ радостью вызвалъ отца въ другую комнату…

Я передалъ ему тамъ по секрету, что г. Бакевъ будетъ его ждать сегодня и что дло его почти сдлано… Такъ, какъ сказалъ Исаакидесъ.

— Вотъ и попросишь и за женщину, отецъ… Будь живъ и здоровъ… Жалко бдную старушку.

Отецъ сначала не хотлъ и врить, заставилъ меня еще разъ повторить слова Исаакидеса и, наконецъ, смясь сказалъ:

— Какой интриганъ этотъ человкъ! Когда такъ, можно пойти…

Турчанку, впрочемъ, успокоить было не легко; она очень огорчилась, когда узнала, что не докторъ пойдетъ, а неизвстный ей человкъ, мой отецъ. Гайдуша, однако, сумла объяснить ей, что докторъ съ этимъ консуломъ не другъ, а будто бы первый другъ ему именно мой отецъ…

Отецъ одлся и пошелъ въ консульство, и я изъ любопытства за нимъ; а турчанка шла немного особо вслдъ за нами.

Неподалеку отъ консульства отецъ мой еще разъ спросилъ меня, не ошибся ли я? Онъ заставилъ меня повторить еще разъ слова Исаакидеса…

Напряженіе умовъ въ консульств продолжалось. Г. Бакева еще не было дома. Онъ возвратился на минуту изъ конака, подписалъ ту бумагу, которая была имъ заказана на случай неудачныхъ словесныхъ переговоровъ съ пашой, отправилъ ее и тотчасъ же ушелъ къ Бреше.

Бостанджи-Оглу разсказывалъ намъ, что Рауфъ-паша сначала притворился, будто ничего не знаетъ о вчерашнемъ, но потомъ, когда г. Бакевъ сказалъ ему черезъ переводчика, что онъ дивится, какъ начальство не знаетъ о томъ, что простые солдаты оскорбляютъ иностранныхъ представителей, Рауфъ-паша смутился и началъ извиняться и уврять, что онъ дло разберетъ и чауша примрно накажетъ…

— Дло не въ чауш, а въ полковник, который долженъ былъ, отдавая полицейское приказаніе, прибавить: «исключая консуловъ и чиновниковъ ихъ»!

Бакевъ предупредилъ Рауфъ-пашу, что если къ вечеру полковникъ не явится просить у него извиненія, онъ долженъ будетъ прибгнуть къ мрамъ крайне непріятнымъ.