— Дай взятку Марко-бею, — повторилъ онъ, — не очень большую; лиръ тридцать, сорокъ, не самъ, а черезъ кого-нибудь, для того чтобы дали теб честное слово хоть годъ одинъ тебя не трогать и дать теб поправиться. Надо поставить и себя на ихъ мсто. Они не въ ссор между собой, ты говоришь? Тмъ лучше. Они посовтуются между собою по-братски. Жить у нихъ есть чмъ, слава Богу. Зачмъ же имъ спшить? Какая выгода? «Вотъ, скажутъ они про тебя, дуракъ, еще платитъ сверхъ того, что мы съ него посл возьмемъ!» Подумаютъ и о томъ, что ты русскій драгоманъ теперь и что теперь съ тобой трудне бороться. А ты дай взятку, братья подлятся быть можетъ, ты же отдохни и прізжай сюда назадъ. Все легче такъ, чмъ итти на соглашеніе; за что же? Меньше 500 лиръ они не возьмутъ.
Такими рчами этотъ хитрецъ нашъ загорскій оживилъ, воскресилъ отца.
Отецъ обнималъ его, а Чувалиди былъ самъ очень тронутъ и говорилъ: «Что жъ длать, другъ! свтъ такой!»
Теперь затрудненіе главное было за г. Бакевымъ. Отецъ попросилъ было доктора итти къ нему и помириться для его пользы. Но докторъ затопалъ, закричалъ: «Нтъ, никогда, никогда! Бакевъ слишкомъ ничтоженъ, чтобы я могъ предъ нимъ смириться. Это не Благовъ! Нтъ! Никогда».
Что было длать? Пошелъ отецъ самъ къ Исаакидесу, и съ Бакевымъ все тотчасъ же устроилось. Къ счастію Исаакидесъ не зналъ ничего еще ни о томъ, что домъ нашъ въ Тульч сгорлъ, ни о томъ, что отецъ самъ сбирается на Дунай. Конечно, отецъ ничего ему не сказалъ; иначе онъ далъ бы меньше. Теперь, считая отца въ самомъ хорошемъ положеніи, онъ съ радостію согласился дать ему 200 лиръ тотчасъ же, какъ только увидитъ, что Бакевъ сообщилъ въ Порту бумагу о назначеніи отца драгоманомъ русскимъ. Исаакидесъ сказалъ: «Я самъ пойду просить объ этомъ г. Бакева». И тотчасъ же пошелъ, предлагая отцу подождать его въ кофейн. Бакевъ согласился; но затрудненіе вышло неожиданное изъ Порты.
Паша отвтилъ на бумагу Бакева, что Порта Полихроніадеса эллинскимъ подданнымъ признать не можетъ, и потому, какъ турецкому подданному, Полихроніадесу необходимо вытребовать особый фирманъ изъ Константинополя для признанія его драгоманомъ.
Опятъ мученье и хлопоты.
Тутъ и мн пришлось бгать по разнымъ мстамъ, потому что дождь полился проливной и отцу моему Коэвино запретилъ выходить нсколько дней, чтобы не испортить глаза на дорогу.
Я внимательно выслушивалъ приказанія отца и исполнялъ ихъ съ величайшею точностью… Я видлъ, что отецъ былъ доволенъ мною.
Трудно было. Бакевъ сердился на пашу; и это отчасти сдлало намъ пользу, потому что онъ горяче взялся отъ досады за дло. Онъ говорилъ: «Я покажу паш, что я значу».
Исаакидесъ совтовалъ, напротивъ, не горячиться; онъ находилъ, что можно ужъ и не слишкомъ спшить.
«Напишите въ Константинополь», говорилъ онъ Бакеву.
А намъ нужно было, напротивъ того, именно спшить… Признаться Бакеву о пожар? Быть можетъ онъ Исаакидесу скажетъ. Просить: «не говорите?» «Почему?» Подозрнія будутъ, недовріе. Просили Чувалиди хлопотать въ Порт; но онъ отказался ршительно и сказалъ: «Нтъ, этого я не могу». Но совтъ опять хорошій далъ, чтобы г. Бакевъ, по крайней мр, выхлопоталъ у паши такого рода согласіе: обозначить отца въ бумаг отъ консульства просто загорскимъ уроженцемъ, не упоминая о подданств. Исаакидесъ опять уговорилъ Бакева. Бакевъ написалъ новую бумагу и частнымъ образомъ послалъ предложить паш, чтобы старая была возвращена и сочтена, какъ говорится по международному праву, «nulle et non avenue». Паша колебался. Мы не знали, что длать.
Можно было бы доктору пойти къ Абдурраимъ-эффенди и просить его ходатайствовать черезъ друзей въ Порт. Но отецъ находилъ, что это уже слишкомъ подло и жестоко дйствовать по этому длу черезъ дядю, когда цль всхъ хлопотъ есть переводъ на имя наше тяжбы Исаакидеса съ Шерифъ-беемъ, который ему замнялъ сына и который его очень любилъ. «Нтъ у меня на это сердца», говорилъ отецъ. И противъ доктора было стыдно.
Разъ утромъ встали; я сталъ говорить съ Гайдушей объ этихъ затрудненіяхъ (конечно не обо всемъ; о дл Исаакидеса и Шерифъ-бея я тогда почти и не зналъ ничего, а только о пожар и о драгоманат, который намъ былъ бы полезенъ). Гайдуша сказала:
— Не бойся, Богъ великъ. Скажи-ка еще разъ поясне, чего хочетъ отецъ?
Я сказалъ съ точностью о греческомъ и турецкомъ подданств, и фирман, и колебаніяхъ паши.
Гайдуша сейчасъ же пошла въ гаремъ Ибрагимъ-бея, зятя паши. Тамъ служила по найму одна арабка, старая пріятельница Гайдуши. Она прежде была рабою другого хозяина, убжала отъ него, нуждалась, боялась наказанія, и Гайдуша долго скрывала ее у доктора въ дом, кормила и свела потомъ во французское консульство, гд ее приняли подъ защиту и освободили вовсе изъ рабства.
— Я все сдлаю, — сказала Гайдуша уходя.
Черезъ два-три часа она возвратилась изъ гарема съ тріумфомъ. Дочь паши взялась попроситъ мужа о признаніи отца драгоманомъ безъ обозначенія подданства въ бумаг.
