Одиссей Полихроніадесъ полностью

Дочь паши улыбается. «Еще!» — сказала Мухасе-беджидина. Я еще пою. — «Еще». — Я еще. — «Ну, довольно, говоритъ сама пашапула, — отдохни, сядь». Я не сажусь. Она опятъ: «Сядь». Я сла на полъ. «На стулъ сядь». Я говорю: «Не могу на стул я при такихъ султаншахъ сидть. Этого слова и не говорите мн!» Посидли. Велла она арабк мн кофе дать. Арабка говоритъ: «Она и сказки знаетъ». А Мухасе-беджидина вдругъ закрылась рукой, засмялась и спрашиваетъ: «А докторъ отчего не женится?» Пашапула ей: «Бракъ, бракъ!» (оставь, оставь это). А та припала къ ней на плечо, умираетъ отъ смха. «Нтъ, скажи, отчего твой докторъ не женится?» Я говорю: «Не нравятся ему двицы здшнія. Онъ все жалетъ, что онъ не турокъ; онъ говоритъ: турчанки благородне нашихъ, воспитанне, нжне… У нашихъ руки грубы». — «Смотри, смотри!» говоритъ Мухасе-беджидина. А пашапула ей: «Переведи по-турецки, что она говоритъ». И когда та ей перевела, пашапула тоже покачала головой и сказала: «бакъ! бакъ! Смотри, — какія слова!» Такъ я ихъ долго занимала и веселила. А потомъ арабка моя говоритъ имъ: «Она другихъ веселитъ, а сама печаль о друзьяхъ иметъ». И разсказала имъ о киръ-Йоргаки. Пашапула пожала плечами и сказала съ гримасой: «Я такія вещи почемъ знаю!» Я говорю арабк: «Ты зачмъ это сказала? Госпожа гнвается теперь». Начали он тогда по-турецки скоро, скоро говорить и об госпожи и арабка. Я сижу и не понимаю ничего. Подъ конецъ пашапула говорила что-то Мухасе-беджидин долго, и толковала ей, и глаза у нея заблистали, и щеки зарумянились. И послднія ея слова и я даже поняла. «Скажи ей это по-ромейски. Хорошо, хорошо!» Мухасе-беджидина перевела. «Вотъ теб что Ханумъ-эффенди говоритъ. Отчего жъ вы, христіане, отъ насъ помощи просите? Вдь вы говорите, что турки вс злые и жестокіе… Отчего?» Я говорю: «Простите. Это не такъ!» — «Какъ не такъ?» — «Не такъ!» — «А какъ?» — «А вотъ какъ: когда я еще маленькой была, отецъ мой простымъ носильщикомъ былъ. Случился неурожай въ нашихъ селахъ, голодъ. Потомъ собрали и хлба и денегъ. А пришлось такъ, что мать моя три дня не ла. Пріхалъ простой турецкій солдатъ въ село. — «Хозяйка, — говоритъ онъ матери, — что ты лежишь? Вставай. Жарь мн курицу. Да что съ тобой? Отчего ты такъ крпко подпоясалась?» Мать ему сказала: «Я три дня не ла!» Тогда онъ изъ своего мшка вынулъ хлбъ большой, отдалъ ей и сказалъ: «Больше нтъ у меня», и самъ голодный ухалъ. Тогда мать говорила мн: «Ахъ, дочка, дочка! добре добраго турка нтъ человка другого! За ихъ доброту видно Богъ и Девлетъ ихъ сохраняетъ такъ долго!» Это разъ, говорю я, а другое то, что я у доктора Коэвино давно живу, который турокъ больше уважаетъ, чмъ христіанъ, и я отъ него много просвтилась. Человкъ онъ учености не здшней, а европейской, извольте хотя бы у вашихъ спупруговъ, у беевъ спросить». Кончила я. А Мухасе-беджидина птичка по-турецки запла, и пашапула улыбалась, слушая ее. Потомъ отпустили он меня ласково, и дочь паши общалась попроситъ мужа за киръ-Йоргаки. Арабка проводила меня и сказала: «Заходи чаще. Он тебя хвалятъ и говорятъ: Разное, разное — знаетъ эта женщина!» Вотъ какъ я сдлала!

Такъ кончила Гайдуша свой разсказъ, и мы съ докторомъ опять рукоплескали ей.

Отецъ проснувшись узналъ отъ насъ все; онъ былъ и радъ, и благодарилъ Гайдушу много за ея труды, но врить успху не хотлъ.

— Нтъ мн добраго часу ни въ чемъ въ этотъ разъ! — говорилъ онъ вздыхая. — Ошибся я, когда думалъ, что старая мать чауша принесла мн удачу!

Мы вс старались его утшить.

Пашапула, однако, сдержала свое общаніе. На другой же день паша, увидавъ Чувалиди, спросилъ у него объ отц:

— Ты знаешь его?

— Онъ соотчичъ мн, изъ одного села, — отвчалъ Чувалиди.

— Хорошій человкъ?

— Человкъ тихій, — сказалъ Чувалиди.

— Ссоръ въ судахъ и дерзостей не любитъ?

— Нтъ, не любитъ.

— Это главное въ драгоман. А то они хуже консуловъ дерзки и горды становятся, когда ихъ консулы изъ грязи поднимутъ. А каковъ онъ съ политической стороны?..

Чувалиди на это отвчалъ смясь:

— Меня, паша-эффенди, считаютъ вс вашимъ шпіономъ и потому при мн остерегаются. Я не знаю, какія мннія у Полихроніадеса. Знаю только, что онъ въ длахъ худыхъ и опасныхъ, кажется, замшанъ никогда не былъ. Впрочемъ поручителемъ я ни за кого быть въ политик не берусь.

Паша засмялся и веллъ признать отца моего драгоманомъ.

Въ тотъ же вечеръ Исаакидесъ далъ отцу моему двсти лиръ и вексель на Рауфъ-бея. О пожар и о скоромъ отъзд отца онъ все еще и не подозрвалъ ничего, и когда отецъ сказалъ ему, что не такъ-то пристойно будетъ новому драгоману начинать службу съ защиты собственнаго процесса въ торговомъ суд, Исаакидесъ сказалъ: «Это правда; это вы хорошо говорите. Подождемъ дв недли! Сказать и то, что такъ какъ Благову не будетъ охоты удалитъ васъ, потому что онъ васъ любитъ, то при немъ будетъ и лучше для тяжбы, онъ защищать дла уметъ, разумется, искусне, чмъ бдный м-сье Бакевъ. У Бакева одно слово: «это возмутительно!» А толку мало; хоть онъ и другъ мн: «но Платонъ другъ, а истина еще мн миле!»