Одиссей Полихроніадесъ полностью

Разсказалъ, какъ у него народъ плъ на двор и какъ заперли молодцовъ.

— Здшній эпирскій простой народъ, и мусульмане и греки, вс драчуны и буяны, я ихъ знаю, — сказалъ ему паша смясь. — Они любятъ всякія исторіи. Эти шалуны были безъ фонаря и кричали на улиц. Когда заптіе ихъ остановили, они выругались, и часть ихъ ушла, а двое попались. Они бранили полицію.

На это Благовъ отвчалъ:

— Я не имю офиціальнаго права защищать турецкихъ подданныхъ и врю, что эти мальчишки виноваты сами; но знаете что? Хорошо ли для васъ самихъ, для турецкой власти, чтобы народъ говорилъ: «Не за то, что мы бранились насъ заперли, а за то, что мы именно у русскаго консула веселились. Намъ и веселиться съ единоврцами нельзя!»

— Это я и самъ понимаю и хочу забыть это дло въ угоду вамъ, — сказалъ паша. Онъ позвалъ офицера и веллъ ихъ выпустить.

Съ этой минуты паша и Благовъ сошлись.

Паша хвалилъ его и за тактъ, съ которымъ онъ не далъ разыграться страстямъ при себ на гулянь (ибо, конечно, онъ узналъ все объ исторіи съ дервишемъ), и за то, что онъ такъ добродушно угощаетъ этого юродиваго дервиша, не длаетъ различія между своими едіноврцами и турками, за то, наконецъ, что онъ такъ деликатно и тонко выхлопоталъ прощеніе молодымъ повсамъ нашимъ.

Вс говорили, что старый паша съ тхъ поръ уже очень полюбилъ г. Благова и что онъ предпочитаетъ его всмъ остальнымъ консуламъ. Самъ онъ бываетъ у него рдко, боясь возбудить зависть другихъ агентовъ, къ которымъ у него нтъ и охоты даже здить часто; но онъ ужасно радъ, когда Благовъ приходитъ къ нему; вскакиваетъ, спшитъ къ нему навстрчу съ крикомъ: «Милости просимъ, милости просимъ!» угощаетъ его турецкими пирожками, совтуется съ нимъ насчетъ своихъ археологическихъ занятій и съ удовольствіемъ длаетъ ему хатыръ45 тамъ, гд только можетъ.

Чувалиди, который, несмотря на всю свою важность и медленность, умлъ иногда очень хорошо передразнивать людей, презабавно представлялъ, какъ паша хвалилъ всхъ консуловъ. Вс они у него хорошіе люди; каждый «эи-адамъ!», но, хваля ихъ, старикъ такъ искусно умлъ мнять тонъ и выраженіе лица, что каждый понималъ всю глубокую разницу его чувствъ и скрытыхъ мнній.

Надо было видть, какъ умлъ Чувалиди, сидя на диван, подражать ему, какъ у него, удивительно быстро мнялись лицо и голосъ.

Про Корбетъ де-Леси, напримръ, Рауфъ-паша говорилъ снисходительно и сострадательно:

— Эи-адамъ! Хорошій человкъ! старичокъ.

Про Киркориди, эллина, сухо и равнодушно: «эи-адамъ».

Про австрійскаго консула серьезно и значительно:

— Эи-адамъ. Очень хорошій человкъ; уступчивый, сговорчивый, вчера онъ мн сдлалъ большую уступку.

Про г. Бреше съ досадой и безпокойствомъ:

— Эи-адамъ! Хорошій человкъ. Что будемъ длать! Франція очень сильная держава!

Но когда рчь заходила о Благов, Рауфъ-паша восклицалъ съ восторгомъ:

— А! Благовъ, прекрасный молодой человкъ! Прекрасный! Пріятный молодой человкъ, откровенный, умный! Это садъ, увряю васъ, садъ, а не человкъ.

Говорятъ, будто бы паша даже часто обнималъ и цловалъ Благова и звалъ его: «сынъ мой!»

Вліяніе сильное имли на пашу только Благовъ и Бреше. Англичанинъ и австріецъ охотно сами ему во всемъ почти уступали, — одинъ по равнодушію и лни, другой по личной боязливости и вслдствіе слабой поддержки отъ интернунція. Киркориди тоже уcтупалъ паш нердко, хотя и поневол. Самъ онъ былъ довольно тонокъ и очень твердъ; но Греція была слаба и вчно враждебна.

Рауфъ-паша угождалъ только двумъ агентамъ: Бреше — изъ страха и личнаго, и политическаго, а Благову — изъ политическаго страха и изъ душевной къ нему симпатіи.

Къ тому же люди говорили, что Благовъ, когда захочетъ, такъ уметъ быть очень ршительнымъ и твердымъ.

Благовъ въ короткое время усплъ также пріобрсти и расположеніе, конечно, не всхъ, но многихъ архонтовъ янинскихъ. Они приходили въ консульство съ утра. И г. Благовъ принималъ ихъ всхъ равно и просто: пилъ при нихъ свой чай, смялся, разспрашивалъ новости, выслушивалъ жалобы, самъ разсказывалъ имъ много, и если не всегда могъ помочь, то старался ободрить и утшить. Часто обдали у него наши греки-купцы, доктора, учителя. Часто въ консульств играла музыка; и самъ г. Благовъ длалъ грекамъ нердко визиты; по вечерамъ у него иногда консулы или архонты наши играли въ карты далеко за полночь. Проигрывалъ онъ какъ будто охотно и не огорчался. Большія ворота консульства были съ утра до ночи настежь открыты по его приказанію; нищихъ не отгоняли никогда, и жизнь, и движенье, и дятельность, разговоры и шумъ въ этомъ дом не прекращались ни на мигъ.

Отцу моему очень нравилось все, что онъ слышалъ о г. Благов, и онъ говорилъ, слушая эти разсказы:

— Вотъ консулъ! вотъ молодецъ!

Но меня отдавать въ такой шумный и веселый домъ онъ, разумется, не желалъ: «Всякому свое мсто!» говорилъ онъ.

Особенно одно обстоятельство было ему не по вкусу.

При одной трупп янинскихъ цыганъ-музыкантовъ была пожилая танцовщица мусульманка, и у нея была молоденькая дочка Зельха.