Зельха имла отъ роду всего четырнадцать лть; собой она была то, что турки зовутъ
Другіе говорили, что это ложь и что Зельха двушка.
Вотъ эту Зельху г. Благовъ очень ласкалъ и баловалъ; это была его любимая танцовщица на всхъ вечерахъ и пикникахъ, которые онъ давалъ у себя или за городомъ.
Зельха стала скоро нарядна какъ картинка; у нея были голубыя, лиловыя, красныя юбки съ большими цвтами и золотою бахромой, курточки шитыя, фески новыя съ голубыми кистями; шея ея была вся убрана австрійскими червонцами и турецкими лирами, и, незадолго до своего отъзда въ Загоры, г. Благовъ далъ ей огромную золотую австрійскую монету въ шесть червонцевъ, чтобы носить напереди ожерелья.
Когда у нея спрашивали: «Зельха, дитя мое, откуда у тебя столько золота на ше?» она отвчала: «Мн его отецъ мой московскій далъ».
Молодые греки, которые вмст съ ней иногда у Благова плясали, звали ее: «Турецкій червонецъ съ россійской печатью».
Турки въ город тоже смотрли на эту дружбу довольно благосклонно и смялись.
Самъ старикъ Рауфъ-паша разъ пошутилъ съ двочкой этой. На одномъ турецкомъ пиру Зельха по приказанію хозяина подала паш на поднос водку. Паша тихонько спросилъ ее: «Ну, какъ идутъ дла съ русскимъ?»
Зельха отъ ужаса чуть не уронила подносъ; он об съ матерью едва дождались окончанія вечера, до утра проплакали, а поутру пришли въ консульство и закричали:
— Аманъ! аманъ! Мы погибли! Насъ въ далекое изгнаніе пошлютъ!.. Грхъ великій у насъ такія дла…
Благовъ очень этому смялся, и конечно никто танцовщицу и не думалъ тревожить.
Люди, которые знали дло близко, увряли, что отношенія эти между молодымъ консуломъ и танцовщицей совершенно невинны и чисты. Просто турецкое дитя очень занимаетъ консула новизной рчей своихъ, капризовъ и разныхъ ужимокъ. И онъ жалетъ ее къ тому же.
Коэвино, напримръ, ручался за Благова и клялся, что Благовъ любитъ и жалетъ Зельху платонически.
— Благовъ веселъ, — говорилъ докторъ, — но очень благороденъ и нравственъ, а Зельха слишкомъ молода. Но Благовъ сходенъ со мной, онъ любитъ все оригинальное, выразительное, особенное. О! я увренъ, онъ любитъ Зельху идеально, за то, что она мусульманка, дика и дерзка и ничего не знаетъ. Онъ говорилъ мн самъ: «Я васъ, Коэвино, люблю, ха! ха! ха! Да! я васъ, Коэвино, люблю за то, что вы безумецъ и оригиналъ»… О! Благовъ! о! мой артистъ… О! мой рыцарь! О! прекрасный Благовъ…
Такъ объяснялъ Коэвино отношенія консула къ молодой турчанк. Такъ было и въ самомъ дл, но не вс этому врили.
И отецъ мой сказалъ доктору: «Все это хорошо, но не для насъ. Консулы люди большіе и могутъ имть свои фантазіи, а я человкъ неважный и желаю, чтобы сынъ мой жилъ въ дом скромномъ и тихомъ».
Я тогда подумалъ, что отецъ нарочно такъ сказалъ, чтобы вызвать доктора на предложеніе помстить меня въ одной изъ нижнихъ комнатъ; но тутъ же убдился, что это ошибка. Докторъ дйствительно помолчалъ, поморгалъ бровями, поглядлъ на насъ въ pinse-nez, еще помолчалъ, а потомъ съ нкоторымъ волненіемъ спросилъ: «А у меня нсколько времени жить онъ не можетъ?»
Отецъ поблагодарилъ его и отвчалъ, что подумаетъ. «Какъ бы не обременить тебя, и къ тому же отъ училища далеко».
Докторъ, по всему было замтно, очень обрадовался. Что касается до меня, то мн уже надола эта нершительность, эти ожиданія и перемны. Къ умной Гайдуш за всю эту недлю я расположился всмъ сердцемъ и очень любилъ слушать ея псни, остроты и разсказы. Доктора тоже пересталъ бояться. Я охотно остался бы въ этомъ просторномъ дом и сидлъ бы часто у окна, любуясь на зеленую площадь, покрытую старыми плитами еврейскаго кладбища, на турецкую большую караульню и на прохожій и прозжій народъ.
Я и сказалъ отцу наедин:
— Отецъ, отчего жъ бы и здсь не остаться, если докторъ хочетъ?
— Оттого, что не надо, — отвчалъ отецъ, и я замолчалъ.
Отчего жъ не надо? Что за перемна? Я пересталъ бояться, а отецъ испугался чего-то. Безнравственности? Отношеній доктора съ Гайдушей? Но Гайдуша хрома, худа, постарла. Примръ не искусительный, и, живя одинъ въ город, посщая друзей и молодыхъ товарищей, я увижу, если захочу, какіе-нибудь пороки боле соблазнительные и страшные своей привлекательностью? Не то это было!
Отецъ испугался, это правда; но чего? Онъ за эти дни узналъ отъ людей, отчего у Гайдуши на лвой щек шрамъ небольшой, отчего у нея ротъ чуть-чуть искривленъ, когда она улыбается, и какъ года два тому назадъ у доктора горлъ домъ. Я тоже замтилъ и шрамъ и улыбку странную, слышалъ что-то еще въ Загорахъ объ этомъ пожар, но не обратилъ ни на то, ни на другое большого вниманія.
