Года два тому назадъ и прежде еще хаживалъ къ доктору въ домъ одинъ молодой столяръ. Онъ чинилъ потолки, мебель, двери, окна и съ Гайдушей былъ очень друженъ. Однажды посл полуночи, на самую великую утреню Пасхи, когда почти вс христіане были по церквамъ, увидалъ одинъ еврей пламя въ зеленомъ дом имама. «У Коэвино горитъ!» закричалъ онъ, и тогда вмст съ нимъ бросилось двое турецкихъ жандармовъ изъ караульни и нсколько гречанокъ сосднихъ. Дверь выломали и погасили огонь. Докторъ былъ въ церкви, и домъ казался пустымъ. Но, заглянувъ въ одну изъ комнатъ, люди съ ужасомъ увидали на полу окровавленное тло Гайдуши. У нея на ше и на щек были раны; волосы вырваны клоками, и крови вытекло изъ нея такъ много, что платье и тло ея были прилипши къ полу. Однако замтили въ ней признаки жизни; побжали люди въ разныя стороны. Пришли доктора; пришли турецкіе чиновники; англійскій драгоманъ и кавассы. (Коэвино былъ подданный Іоническихъ острововъ.) Гайдуша ожила, и началось слдствіе. Убійца былъ столяръ; онъ и не долго отпирался; но уврялъ, что Гайдуша пригласила сама его этою ночью, чтобы вмст ограбить доктора и убжать съ нимъ («такъ какъ она меня любила», сказалъ въ суд столяръ); онъ уврялъ еще, что она напоила его пьянымъ и потомъ деньгами захотла завладть одна. Это показалось неправдоподобнымъ. Гораздо было естественне и проще объясненіе Гайдуши: она признавалась, что можетъ быть и была нсколько расположена къ столяру, что онъ даже хотлъ на ней жениться; но грабить онъ вздумалъ самъ; началъ ломать ящикъ комода, въ которомъ у Коэвино лежало золото; она вступилась за собственность своего «хозяина, отца и благодтеля, который (такъ она и въ суд выразилась) ее дурой деревенской и сиротой въ домъ взялъ и человка изъ нея сдлалъ». Она вступилась, и тогда завязалась между нею и грабителемъ борьба на жизнь или смерть. Докторъ пламенно отстаивалъ везд Гайдушу, и предъ турками и у консуловъ, прося ихъ поддержки. Столяра осудили работать въ тюрьм янинской въ цпяхъ на нсколько лтъ и уплатить Гайдуш изъ заработковъ значительную сумму.
Однако дло многимъ все-таки казалось темнымъ. «Отчего же она не звала на помощь? Отчего она не кричала? говорили иные люди… Борьба видимо была долгая и тяжелая; Гайдуша ужасно смла и сильна, несмотря на свою худобу и малый ростъ». Такъ разсуждали иные люди… Отецъ готовъ былъ больше врить доктору и Гайдуш; онъ говорилъ, что столяръ могъ съ начала самаго зажать ей ротъ или сдавить ей горло; и, видвъ преданность ея доктору и его хозяйству, вспоминая ихъ долгую жизнь вмст, отецъ говорилъ: «Не думаю, чтобы женщина, которая не беретъ жалованья у человка за столько лтъ, вздумала грабить его! Но… но… лучше подальше отъ домовъ, гд случаются подобныя дла!»
Поздне онъ объяснилъ мн и больше.
— Ты тогда только что сталъ подрастать и былъ уже очень красивъ. Гайдуша женщина страстная, ршительная, бурная… Я боялся, дитя мое, за тебя.
Вотъ была та неизвстная мн тогда причина, которая вооружила отца моего противъ докторскаго дома.
Мн было очень это досадно тогда; я хмурился и грустилъ размышляя:
«Два дома веселыхъ въ Янин, я слышу, есть: консульство русское и докторскій домъ, и въ нихъ-то мн жить не дозволено! Нтъ, видно, мн бдному счастья хорошаго въ этомъ город!»
Посл того, какъ было получено изъ Тульчи письмо о пожар, отецъ дня два только и думалъ, что о драгоманств и о дл Исаакидеса; но, кончивъ все это, онъ принялся думать опять обо мн и даже ходилъ со мной вмст смотрть мн квартиру. Долго мы не могли найти ничего по нашему вкусу. Тамъ далеко отъ училища, тамъ очень дорого; здсь семейство не такъ-то хорошо; а тамъ по сосдству все цыганки живутъ, танцовщицы изъ оконъ выглядываютъ, нарумяненныя женщины на порогахъ сидятъ и смются.
Опять все та же Гайдуша сказала намъ: «Я васъ въ хорошее мсто сведу!» И привела она насъ въ церковь св. Николая, къ отцу Арсенію, старому священнику, у котораго мы и нашли маленькую комнату, окномъ на дворъ.
Отецъ Арсеній былъ вдовый старикъ, воспитывалъ при себ двухъ внучатъ, и кром этихъ дтей и пожилой параманы никого у него и не было въ дом. Въ комнатк моей стны были чистыя, блыя, одинъ простой диванъ, шкапы въ стнахъ по-турецки; на окнахъ занавски блыя, предъ окнами снаружи по стн большія лозы винограда; столикъ и стулъ. Чего же лучше? Мн полюбился сразу тихій церковный дворъ, мощеный плитками; а когда я остался на минуту одинъ въ той комнат, которую мн назначили, и облокотился на открытое окно, сухіе листья виноградной лозы вдругъ зашелестли отъ втра; я вспомнилъ Загоры, и сердце мое сказало мн: «здсь теб жить!» Такая же точно лоза вилась у бабушки подъ окномъ, такъ же шелестли на ней осенью сухіе листья, и точно такая же трепетная тнь падала отъ нихъ на блую занавску!..
