«Здсь теб жить!» сказало мн сердце. Старикъ священникъ былъ сдой, почтенный, веселый, ласковый. Въ город его уважали. Цну онъ взялъ небольшую за комнату и пищу мою. И такимъ образомъ все вдругъ хорошо устроилось. И отъ училища недалеко, и недорого, и тихо, и удобно, и нравственно. Отецъ радовался, и я былъ радъ и про себя еще прибавлялъ: «и отъ русскаго консульства очень близко».
По возвращеніи домой отъ отца Арсенія отецъ мой тотчасъ же сталъ сбираться въ путь. Ему хотлось ухать, не начиная дла съ Шерифъ-беемъ. Доставъ себ на вс непредвиднные расходы 200 лиръ отъ Исаакидеса, онъ разсчитывалъ такъ: «надо ухать внезапно и оставить Исаакидесу записку съ извиненіями и общаніемъ скоро вернуться, въ Тульч кончить поскоре вс дла, возвратиться въ Янину и тогда уже, вникнувъ хорошенько въ сущность тяжбы Шерифъ-бея, ршиться либо начать ее, если въ ней нтъ мошенничества со стороны Исаакидеса, а если есть, то сказать ему, что раздумалъ, и возвратить ему тогда безъ труда эти 200 лиръ, которыя
Отецъ, въ оправданіе свое, показалъ ему письмо дяди; но Исаакидесъ сейчасъ же вспомнилъ, когда пришла послдняя почта, и сказалъ отцу:
— Письмо это вами уже нсколько дней тому назадъ получено, а вы мн ничего не сказали. Оно было получено, сознайтесь, прежде, чмъ вы просили меня итти къ Бакеву по длу вашего драгоманства?
— Это правда, — сказалъ отецъ, — но я не считалъ себя обязаннымъ говорить вамъ о пожар. Это дло касалось только меня одного.
Исаакидесъ потребовалъ, чтобъ отецъ тотчасъ же шелъ къ нему на домъ писать прошеніе въ русское консульство о начатіи дла противъ Шерифъ-бея подъ русскимъ покровительствомъ; отецъ, колеблясь, вздыхая и сокрушаясь, уступилъ. Исаакидесъ нашелъ въ тотъ же день для веденія дла безъ отца ловкаго повреннаго, съ которымъ согласился въ цн за хлопоты; написалъ самъ прошеніе и отвелъ отца въ консульство. Бакева не было дома, и они объяснили, о чемъ идетъ рчь, Бостанджи-Оглу. Отецъ сознавался мн посл не разъ, что онъ очень страдалъ въ этотъ день. Онъ часто говаривалъ потомъ, что считаетъ этотъ поступокъ свой хотя и вынужденнымъ обстоятельствами, но все-таки очень дурнымъ, очень гршнымъ, худшимъ изъ всхъ своихъ поступковъ въ жизни.
Бостанджи-Оглу, который досадовалъ на то, что отца моего, а не его сдлали вторымъ драгоманомъ, принялъ прошеніе неохотно и сказалъ даже Исаакидесу:
— Что это вы, въ самомъ дл, точно вс условились разорять эту турецкую семью! Куско-бей на старика Абдурраима напалъ, а вы на бднаго Шерифъ-бея. Вы погубите ихъ!
— Ты птенецъ еще безгласный, мой другъ, — отвчалъ ему Исаакидесъ грубо. — Молчи, любезный! Во-первыхъ, разв ты не понимаешь, что разорять и губить всячески турокъ есть долгъ всякаго хорошаго христіанина? Не можемъ мы съ тобой взять оружія и проливать вражію кровь? Если такъ, то по крайней мр инымъ путемъ мы должны уничтожать враговъ отчизны. Да! А къ тому же, что тутъ до тебя? Ты долженъ подать эту бумагу г. Бакеву, вотъ и все твое назначеніе. Понимаешь, дружокъ?
Отецъ возвратился домой опять убитый и разстроенный, его мучила совсть, онъ цлый вечеръ вздыхалъ и, возводя глаза къ небу, говорилъ: «О, Боже! вс мы люди! вс человки!»
Я не смлъ спросить, что съ нимъ такое, и только гораздо поздне узналъ вс тайныя пружины и подробности этого дла, которое его такъ смущало.
На другой день отецъ ухалъ въ Тульчу; я провожалъ его одинъ до хана. Докторъ проспалъ; Чувалиди занимался съ турками во время рамазана по ночамъ, а днемъ отдыхалъ. Исаакидесъ врно не хотлъ пріхать. Погода опять немного поправилась въ день отцовскаго отъзда.
Въ хану, въ двухъ часахъ разстоянія отъ города, мы простились съ отцомъ, я поцловалъ его руку, и онъ сказалъ мн: «Учись, матери чаще пиши; о пожар и о глазахъ моихъ ей теперь не пиши, а только старику Стилову; церковь не забывай. Что же теб еще сказать? Какъ бы это мн сказать теб — не знаю. Полагаю, что у тебя уже есть свой разумъ?»
Я отвчалъ, что разумъ уже есть у меня. Тогда отецъ сказалъ мн такъ: «А если разумъ есть, то связей не бросай; ходи въ хорошіе дома, бери полезные въ нихъ примры образованности и благородства, а на то, что твоему возрасту непристойно и что несообразно со строгою нравственностью добраго православнаго, отъ того устраняйся. Вотъ теб мое слово отеческое. Я сказалъ, а ты это помни!»
