Он задался вопросом, не опрокинет ли этот новоявленный Аттила, опрокидывая троны, заодно и древние руины, и решил, что в этом случае похоронит себя под развалинами храма Гигантов, но, ободренный ответом, пришел ко мне, как пришел бы, по его словам, к Пармениону, другу Александра Великого.
Ничто не ранит мне душу сильнее, чем приниженность стариков и нищета мира науки. Если бы этот человек родился в департаменте Арденны или Кот-д’Ор и рассуждал бы о памятниках Джирдженти, никогда их не видев; если бы он выдвинул какую-нибудь неправдоподобную теорию, доказывающую, что древний Акрагант был колонией египтян или пеласгов, а не родосцев и критян, что бык Фалариса был не из бронзы, а из меди и что Гелон, тиран Сиракуз, не был прежде тираном Гелы, то, вполне вероятно, стал бы членом Академии надписей и изящной словесности, был бы награжден орденами и получал бы пенсион в полторы тысячи франков лишь за то, чтобы дремать на ее заседаниях, и вдвое больше, если бы в это время еще и храпел; но, поскольку он имел несчастье родиться в Джирдженти, поскольку всю свою жизнь провел среди храмов Конкордии, Геркулеса, Кастора и Поллукса, Аполлона, Дианы, Юноны, Цереры, Прозерпины и Юпитера Олимпийского, поскольку был настоящим знатоком, а не каким-то там ученым, бедняга обречен умереть от голода в той самой клетушке, в которой я застал его двадцать пять лет тому назад, в окружении той самой крохотной коллекции древностей, которая была собрана ценой шестидесятилетних трудов и даже пары предметов из которой, возможно, ему не удается продать за целый год.
И потому я от всей души пообещал ему сделать для него все, что будет в моих силах.
Увы, не прошло и двух часов после ухода бедного археолога, как уже человек двадцать явились ко мне, чтобы изобличить его как реакционера и доносчика, а пара посетителей дошли до того, что назвали его сбиром.
И знаете почему? Потому что за шестьдесят лет своих трудов, ценой назойливых ходатайств, ему удалось добиться от Бурбонов нескольких жалких вспомоществований, на которые он заказал штриховые гравюры найденных им осколков ваз и статуй.
Тьфу! Как говорил Монте-Кристо, человек все же такая мерзкая тварь!
В итоге я ничего не смог сделать для несчастного Полити, иначе и сам прослыл бы реакционером, доносчиком, а то и сбиром.
Да простит меня Господь за проявленную мною трусость. Я не боюсь воды, не боюсь огня, не боюсь пуль…
Я боюсь клеветы.
Homo homini lupus![34]
Если Полити еще жив и итальянское правительство хочет сделать доброе дело, пусть оно поможет безмятежно умереть этому несчастному старику, вся жизнь которого была не чем иным, как долгими копаниями в материальной и духовной культуре прошлого.
На другой день мы отправились на морскую прогулку с Менотти. Наш капитан временно вернулся к гражданской жизни, поскольку Менотти, достаточно опытный моряк, взял на себя командование шхуной.
В тот же день городские власти дали в мою честь торжественный обед, состоявшийся в том самом дворце, в котором остановился Менотти и хозяин которого, должен сказать, принял гостей с радушием и величием, достойными, как мне показалось, его греческих предков.
Тем не менее на другое утро прибыл штабной офицер с заданием побудить Менотти выбрать другое место проживания и с приказом хозяину дворца покинуть Сицилию, по крайней мере на время.
Седьмого июля мы распрощались с нашим педагогом, которому я вручил копье, предназначенное для baroncino. Полагаю, что в глубине души бедняга был не прочь расстаться с нами. Наши спутники несколько усложнили ему жизнь.
Я попрощался с Менотти, оставив ему свой двуствольный карабин Девима, сопровождавший меня во всех моих поездках и точность и дальнобойность которого мне были хорошо известны; вечером 7 июля мы перешли на шхуну, намереваясь продолжить наше путешествие на Восток.
Однако ветер, на протяжении всей ночи остававшийся противным, помешал нам приготовиться к отплытию.
Утром 8-го, поскольку ветер поменял направление, мы подняли парус и вышли из гавани.
В тот момент, когда наша шхуна поравнялась с Ликатой, я обнаружил, что Василий забыл в Джирдженти мой несессер.
Мой несессер был набором всего самого необходимого в полном смысле этого слова. Я самолично и крайне заботливо руководил его изготовлением, и он содержал не только все предметы, необходимые для туалета, работы и отдыха, но и небольшую шкатулку с секретом, в которой хранились четыре тысячи франков.
Так что я дал приказ остановиться в Ликате, что мы и сделали в два часа пополудни.
Ликата, а точнее сказать, Аликата — это древний Финтий.
Теодоросу было поручено вернуться в Джирдженти сухим путем и предпринять поиски драгоценного несессера.
